Николай повернул голову в его сторону и положил краги и шлем на верхнюю полку, а затем стянул с себя потную джерси. Его движения были медленными и измученными. Снять всю экипировку ему удалось с трудом, так как количество было немалым: коньки, шорты, налокотники, нагрудники, гамаши[2], щитки, термобелье. Обмотав полотенце вокруг бедер, Литвинов отправился в душевую. Встав под струи воды, Николай намылил волосы и запрокинул голову, прикрыв веки. Его до сих пор не покидали мысли о том, что он сделал недостаточно.
– Все еще анализируешь игровой процесс? – поинтересовался Алексей, зайдя в душевую.
– Именно, – ответил Литвинов. Кажется, за пять лет «Барсы» успели его достаточно узнать. – Думаю, если бы не мое промедление и не штраф, то игра могла бы окончиться иначе.
– Мне кажется, что устраивать разбор полетов – прерогатива тренера, а не твоя. Ты сделал все, что было в твоих силах.
Литвинов дружил с Мироновым больше пяти лет, однако тот так и не смог понять, почему Николай после каждой игры себя критикует.
– Леш, скажи это моему отцу, – сказал Литвинов и вышел из душевой.
Миронов последовал за ним. Он закусил внутреннюю сторону щеки, сказать ему было нечего. Алексей знал о том, что Николай предан отцу и не посмеет сделать что-то, что очернит репутацию Литвинова-старшего. Но не мог понять, как игра в хоккей соотносится с честью его отца. Потому решил спросить напрямую, когда в раздевалке они остались одни:
– Слушай, я спрошу тебя кое-что, но пообещай ответить без резкости, ладно?
Литвинов молча кивнул и потянулся за черной толстовкой, что висела на крючке.
– Мы с тобой дружим очень давно, но я никак не осмеливался у тебя спросить. Почему тебе так важно, что отец скажет о твоей игре? Каким образом это сказывается на нем?
Миронов немного напрягся, когда после заданного вопроса пара голубых, словно океан, глаз устремилась на него.