Столько всего хочу сказать: и о том, как страшно, и о том, как обидно, и о сомнениях, но после долгих мучительных усилий удаётся выдавить лишь жалкое:
— Меня убить… пытались, а ты… ругаешь…
Прижимая меня к себе, Арендар гладит меня по плечам и голове, снова по плечам, по спине.
— Оти, — сопит Пушинка, — оти-оти.
Но я лишь сильнее заливаюсь слезами, трясусь в руках Арендара.
— Лера, — он снова гладит по волосам, — всё хорошо, ты в безопасности…
— Я боюсь… — почти вою я.
Кажется, у меня истерика. Закусываю губу, пытаюсь подавить рыдания, пытаюсь ровно дышать, пытаюсь думать здраво.
— Оти-оти, оииии…
Мне хочется разрушать, разодрать проклятый диван, разнести этот подвал, но…
Гнев уходит внезапно, я подтягиваю колени, сворачиваюсь в руках Арендара.
В какой-то момент Арендар меня всё-таки убаюкивает жарким уютом крыльев и покачиванием, словно я и впрямь ребёнок. Перенос на кровать ощущаю сквозь полудрёму — и руки, скользящие по застёжкам форменной жилетки. Сквозь ресницы ловлю настороженный взгляд Арендара. Сердце начинает разбег в безумный стук.
— Я просто сниму с тебя верхнюю одежду.
— Я сама…
Но накрывшая меня слабость так сильна, что пальцам не хватает сил расстегнуть жилетку, приходится делать это в четыре руки, причём мои больше мешают. Только позволять совсем раздевать себя нельзя… Видимо, давление этого «нельзя» и невозможность всё сделать самостоятельно так сильны, что сознание плывёт, отключается.
— Только совсем не раздевай… — шепчу я.
Арендар застывает. Жжёт меня взглядом, но веки не поднять — такие тяжёлые. Я ускользаю во тьму. Губ касается что-то сладкое, втекает в рот.
А следующее ощущение — накрывающее меня крыло. Перепонки мягкие, тёплые. Скольжу рукой по своему плечу, груди — я в рубашке. Перебираюсь на бедро — и в штанах. Хорошо. Арендар шумно вздыхает рядом. А он-то одет?
С трудом приоткрываю глаза: темно и ничего не видно. В ногах что-то ворочается. Голая пятка натыкается на шерсть. Пушинка.
Подвинувшись, утыкаюсь лбом в грудь Арендара.