— Он хмурится сильнее, а потом усмехается. — Черт! — Процедив сквозь зубы несколько нецензурных слов, Бурак со всей силы бьет кулаком в стену, явно понимая, что его враги — его же родные. Его же семья!
— Ты дурак. Настоящий дурак, который дальше своего носа ничего не видит! — Я снова развожу руками. — Тебя обвели вокруг пальца, а ты всех собак повесил на меня! На собственную жену!
— Я думал, что телефон был все то время в кабинете. П**дец, Лейла! Я же их прикончу.
До меня доносится детский плач. Застыв, я прислушиваюсь к посторонним звукам.
Выхожу из кухни и бегу в спальню. Сын сидит на кровати и трет глаза.
— Али? Родной... что случилось? Ты почему плачешь? — Я присаживаюсь на край постели и притягиваю малыша к себе.
— Папа... — Он не перестает плакать. — Папа уходил! Он сказал... сказал...
— Я здесь, — подает голос Бурак. Опускается на корточки рядом с кроватью, вытирает влагу с лица сына.
— Папа! — Шмыгнув носом, Али высвобождается из моих объятий и бросается к отцу.
Глава 23
Мы с Бураком молча переглядываемся, а затем одновременно киваем друг другу, взяв эмоции под контроль. Ни к чему ребенку видеть наши кислые мины. В моем случае — разочарование в его отце. В Бураке же — одержимую веру в то, что все будет как прежде, достаточно лишь перевернуть страницу с перенесенным мною позором. И его собственной изощренной местью на нашей постели с другой женщиной.
«Всего-то, — с сарказмом отмечает мой внутренний голос.
Я прикрываю глаза, чтобы собраться с духом. Слишком глубоки мои раны. Слишком мало прошло времени. Возможно, Бурак и раскаивается, но никаких значительных действий для возрождения семьи я не вижу, а по щучьему велению не получится. Я слышу лишь слова, от которых выворачивает внутренности.
Я не верю ему. Не верю, и точка. Но ребенок действительно не виноват. Он не разменная монета, которую можно тягать в разные стороны.
Поэтому я никогда не лишу его возможности видеться с отцом. Это неизменно.
— Он и так остается, Али, — улыбнувшись, отвечаю я и кладу ладонь на его плечо. Чуть сжимаю. — Папа ведь обещал.
— Пусть сам скажет, — настаивает сын упрямо. — Пусть скажет, что останется. Здесь. С нами!
— Останусь, — соглашается Бурак.
Прижавшись еще сильнее (хотя, казалось бы, куда уж ближе), муж втягивает запах сына и жмурится. Широко улыбается.