— Присаживайся, — указывает мне на высокий стул за стойкой, идет к плите. — Я надеюсь, ты любишь индейку. Запечённое филе в сливках и греческий салат, — комментирует она, ставя передо мной тарелки, приборы и салфетки. — Сок, морс, вода?
— Морс, если можно."
"— Конечно, можно. Будь раскованнее, ты можешь прийти сюда в любой момент и взять, что хочешь; можешь готовить сама, если не устраивают мои блюда.
— С кухней я не дружу, — вздыхаю я.
— Ну какие твои годы. Я могу научить. Еду должна готовить близкая женщина. Мать, жена, сестра.
Ну что я могу сказать. Не складывается у меня с душой. Может, поэтому все плохо в личной жизни.
Беру вилку, нож, пробую индейку – вкусно. Я настолько голодна, что кажется, будто ничего вкуснее не ела.
— А ты и Давид?
— Давид поел уже. Я ужинаю другими продуктами, — усмехается женщина.
— Мне кажется, диета тебе ни к чему. Или это по здоровью? — осеняет меня. Женщина кивает. Становится неловко.
— Не буду тебя смущать, ужинай спокойной, — Амалия выходит из кухни.
Вымываю за собой посуду, ставлю на сушилку. Тискаю собаку, выглядываю в окно, рассматривая освещённый фонарями двор. В общем, делаю все что угодно, лишь бы не контактировать с людьми. Вздрагиваю, когда слышу Баро. Кусаю губы. Выглядываю в холл. Голос Баро доносится из гостиной. Он разговаривает с сыном. На цыпочках, словно воровка, крадусь наверх.
Последующий час не нахожу себе места, хожу из угла в угол. То мне хочется выйти и потребовать у Баро ответов, то хочется и вовсе с ним не сталкиваться. Он, в конце концов, ничего мне не обещал, кроме защиты.
И вот когда мне удается прийти в себя, ручка двери дергается. Стук в дверь вновь заставляет меня волноваться.
— Ася, открой! — как всегда, в приказном тоне требует Баро. Глупо не открывать и по-детски прятаться от реальности. Набираю побольше воздуха и открываю.