Но Платон за моей спиной молчит. Оборачиваюсь, засыпав заварку. Платон смотрит на гору изрубленного мяса, но явно его не видит. Садится на кухонную табуретку и задумчиво ведет пальцем по рассыпанной муке. Пачкает одежду, но он настолько погружен в себя, но ему плевать даже на это.
А потом происходит это.
Не иначе как пельменная аура работает.
Само блюдо Платон не идентифицирует. Он слишком далек от кухни, если даже чайник дома ищет по полчаса. У матери на даче он выполнял простую мужскую функцию — наруби, наточи, натаскай.
Но пусть он и не замечает готовку, которая прервал своим появлением, ароматы никуда не делись. Уютный запах черного перца, паприки и мускатного ореха, лука и свежего мяса. И контрольный, такой домашний, — свежего теста. Может, поэтому я убиваю столько времени на то, чтобы отшлифовать рецепт. Просто снова сублимирую, как сказал бы Марк Бестужев. И был бы прав.
Платон тоже чувствует то, что делает дом домом.
Она сильно рискует. Платон мне никто, но он слишком правильный отец. Пусть и только для собственного ребенка.
Я того же возраста, что и Юля, Платон легко мог быть и моим отцом, вот только я уверен, что он бы никуда не сбежал.
— Почему все так сложно, Кость… — выдыхает Платон, как раз под свист чайника.
И я вдруг вижу его настоящего.
Передо мной уставший, издерганный мужчина, который всеми правдами тоже пытается быть счастливым, но почему-то не получается. Пельмени, о которых он и не подозревает, сработали триггером. Вернули его туда, на дачу под Питером, где он мог быть самим собой.
А ко мне он просто сбежал. Никто его не посылал."
"Он сбежал из дома, даже без поручения матери. Просто больше идти ему некуда. В обычный день он бы наверное поехал к Иде Марковне на дачу, но сейчас, во-первых, его не выпустят из города, а во-вторых, Юлина бабушка не отступится. Именно об этом она Платона и предупреждала. Без любви жить с другим человеком — это как варить пельмени без начинки. Попробовать можно, но ощущение абсурда никуда не денется.