Этот страх был иррациональным, потому что никаких особых предпосылок для него не имелось. Снежана была взрослым, самостоятельным и достаточно рассудительным человеком, а не маленькой неразумной девочкой, и тем не менее каждый раз, когда она брала трубку позднее чем через три звонка, его бросало в дрожь. Даже за дочерей – старшую и младшую – он боялся меньше. Просто шестое «отцовское» чувство всегда подсказывало ему, что с ними все в порядке, а когда дело касалось Снежаны, хваленая зиминская интуиция молчала.
Он знал, что виноват перед ней. Последние несколько месяцев он вел себя совершенно по-скотски, но только потому, что отчаянно ревновал жену к ее самостоятельности, к тому, что она востребована не только им, но и клиентами, к ее успеху, к финансовой независимости и многому другому, что позволяло ей существовать сепаратно от него.
Он осознавал, что это комплекс, сознательно взращенный в нем Машей, его первой женой, и мучился от того, что выглядит как тигр, приученный прыгать в горящее кольцо, и все равно прыгал, потому что не мог себя преодолеть.
Легче не стало ни на йоту. Он лишь отчаянно скучал и почти перестал спать, потому что ворочался в постели часами, не в состоянии заснуть без жены под боком, несмотря на каменную усталость.
Это было невероятно, но Зимин с облегчением принял известие, что она скоро уедет, вернется в Германию вместе с прикатившим в командировку Паулем. Как он и подозревал, за ее желанием остаться дома, с отцом, крылась банальная причина – ссора с молодым человеком.
Как и следовало ожидать, молодежь помирилась, и теперь дочь спала и видела во сне тот день, когда снова сможет увидеть своего возлюбленного.