– Ух ты! – не в силах справиться с эмоциями, воскликнул Саша Баранов, выдав свой простодушный восторг от обстановки, в которую он попал.
Мальчик, как знала Надежда, был из неполной семьи. Воспитывала его одна мама, работающая санитаркой в больнице. Жили они в деревянном бараке с общей кухней в конце коридора. Понятно, что учительская квартира казалась ему хоромами. Шапкина, единственная дочь двух врачей, и Белокопытов, чей отец работал начальником городского управления образования, подобного восторга не испытывали, но, попав в квартиру впервые, осматривались с явным интересом.
Давая им время освоиться, Надя прошла в кухню, поставила на плиту чайник, долив в него воды, вытащила из холодильника коробку с тортом, от которого успела отрезать только один кусочек, достала серебряный поднос, начала ловко расставлять на нем чашки из немецкого сервиза, блюдца под торт, розетки для варенье. Так, что еще? Чайник с заваркой, она совсем свежая, вазочка с протертой клубникой и с вишневым вареньем, сахарница.
Когда она с нагруженным подносом вошла в комнату, Белокопытов стоял перед пианино, с интересом разглядывая фигурки кружевных балерин, Баранов с глубокомысленным видом изучал музыкальную шкатулку в виде граммофона, и только Шапкина кинулась на помощь, ловко составляя принесенную посуду и сладости на стол.
– Что-нибудь еще нужно, Надежда Андреевна?
– Да, принеси коробку с тортом с кухни, она налево по коридору. А я сейчас чайник и нож захвачу.
– А эту штуку можно включить? – спросил Саша Баранов, тыча пальцем в шкатулку. – Для этого нужно вот эту ручку покрутить, да?"
"– Да, эту ручку. И да, можно, – ответила Надя, пряча улыбку. Ее ученикам было по двенадцать лет, но они совсем еще дети. Любопытные и непосредственные.
Белокопытов отошел от пианино, тоже явно привлеченный идеей завести музыкальную шкатулку. Ладно, пусть играют, ей не жалко. Все эти предметы интерьера давно уже не приносили никому настоящей радости.
Впрочем, она и не забывала о ней ни на минуту. Эта тайна так плотно въелась в плоть и кровь, что стала частью самой Нади, как все ее давнее мучительное и болезненное прошлое. Эту тайну доверил ей Клеменс в ту их последнюю встречу. Доверил, чтобы она могла позаботиться о себе и их ребенке.