А потому закончим на этом. Засим прощаюсь, вечером позвоню, чтобы узнать, как Танюшка, завтра постараюсь заехать, но пока не знаю во сколько.
– Шиповник не возьмешь? – с унылой обреченностью спросила Снежана.
– Разумеется, нет.
Он вышел из кухни, и спустя пару минут хлопнула входная дверь, сообщая, что следователь Зимин удалился. Что ж, надо признать, это сражение она проиграла. В спальне мама по-прежнему укладывала Танюшку спать, поэтому Снежана прошла в мастерскую, села к стоящему там большому закройному столу, перебрала валяющиеся на нем наброски и сколки, которые стали элементами коллекции для будущей выставки.
Рука потянулась к фигурке подаренной ей накануне соседкой танцовщицы, поставленной на полку с альбомами, в которых хранились работы ее мамы, в прошлом тоже автора нескольких кружевных коллекций. Хрупкие фарфоровые завитки приятно холодили пальцы. Удивительное мастерство, конечно.
Несколько дней она так и делала, подчиняясь жесткой внутренней самодисциплине. В любую свободную минуту садилась за валик с коклюшками, радуясь, что затеянное панно становится все больше. Ее работа, когда-то казавшаяся бескрайней, наконец-то двигалась к концу. Теперь Снежана была точно уверена, что к исходу марта управится.
Ей вдруг стало казаться, что она и впрямь все придумала. Аргументы, приводимые Зиминым, звучали логично. Ну что можно искать в квартире внизу три ночи подряд? Правда, Снежана посещала ее только один раз, да и вообще не была настолько близка с соседкой, чтобы быть уверенной в том, что в ее доме не хранятся какие-то значимые ценности.
Старушка-соседка умерла во вторник, а в четверг вечером в квартире Машковских раздался звонок в дверь. Они никого не ждали, но на пороге стояла женщина лет пятидесяти со смутно знакомым лицом. Снежана где-то видела ее раньше, но сейчас не могла точно сказать, где именно.