Она играет и не видит его, но сейчас, прямо в это мгновение, он нападет на нее. И все кончится, – шепчу я.
– Что именно кончится?
– Счастливая жизнь девочки. Позади нее – настоящий монстр, просто его не видно. А она с ним не справится, понимаете? Чтобы побороть чудовище, нужно самому стать чудовищем.
И я вдруг понимаю, что все это время демоном были мои запертые воспоминания о мгновенно потерянном счастье. Демон был своеобразным защитником, скрывающим жестокие тайны в моей голове. И демон ушел, когда Габриэль пал.
Воспоминания так и не возвращаются ко мне – возможно, потому, что внутренне я не хочу этого, однако когда я узнаю о своем прошлом от других людей, когда монстр Габриэль повержен, демон испаряется. Если одно чудовище умерло, то другому незачем больше существовать.
Однажды Матвей зовет меня к себе – его тон очень серьезен, и я понимаю, что что-то случилось.
– Ты решил меня бросить? – шучу я, но на самом деле мне не смешно.
– Что за глупости, принцесса, – морщится он. Я просто хотел с тобой поговорить.
– О чем же? – спрашиваю я.
– О том ребенке, который умер из-за необходимости трансплантации, – произносит Матвей, и внутри меня все каменеет.
Я не могу разговаривать на эту тему – это запрет, табу. Раньше, едва я думала об этом, у меня начинались панические атаки, сейчас атак нет, но я просто вхожу в ступор и больше всего на свете мечтаю спрятаться, залечь на дно, как рыба, укрыться водорослями и перестать дышать. Мне до сих пор очень больно. И я все еще считаю себя убийцей.
– Нет, волчонок, говорить об этом мы не будем, отвечаю я, чувствуя, как начинаю задыхаться.
– Ты не виновата, Ангелина, – мягко произносит Матвей и накрывает мою ладонь своей. – Ты ни в чем не виновата.
– Это слова моего психотерапевта. – Я нахожу в себе силы улыбнуться.
– Ты не убивала того ребенка, и я докажу тебе это.
– Что? – шепчу я, не веря своим ушам.
– Когда этот ублюдок решил поиграть с тобой в выбор и предложил помочь мальчику или девочке, он уже знал – мальчик умер.
Волчьи глаза Матвея спокойны, но в них снова горит огонь холодной ярости.
– А звонок? – потерянно спрашиваю я.