И ее тоже парочку раз. Впрочем, она не обиделась и попыток вывести его из депрессивного состояния не оставила.
– Ночью не выходил? – спросила Гаяне, меряя Геннадия строгим взглядом."
"– Не-а, – мотнул он головой. – Пошли третьи сутки…
– Господи ты боже, да что ж это такое делается… – заохала Гаяне. – Он же там загнется в этом бункере…
– Не должен, – покачал головой Геннадий. – Давид Артурович на суицидника не похож, к тому же у него там есть холодильник…
– А если он там упьется до зеленых чертей? – возмутилась Гаяне.
– Дык… как же ее взломать, Гаяне Ваановна? – развел руками Геннадий. – Тут же металла сколько слоев. Неделю пилить будем! А Давид Артурович мне потом шею намылит…
– Тебе что важнее? Собственная шея или жизнь Давида Артуровича? – прошипела Гаяне, прищурившись.
Она выразительно оглядела ту часть тела телохранителя, которая присоединяла голову к туловищу. Всем видом показала, что ценность явно преувеличена.
На ее вопрос он не ответил, лишь шумно задышал. А потом посмотрел на висящую у железной двери старомодную кнопочную трубку – телефон внутренней связи, единственное средство, с помощью которого можно связаться с бункером.
Геннадий вдруг выдал:
– Может быть, нам стоило сообщить Давиду Артуровичу о приходе жены? Тогда вылез бы…
Гаяне отшатнулась от телохранителя так резко, словно он собрался ее ударить.
Попал в болевую точку, гаденыш. Она уже и сама триста раз успела пожалеть, порадоваться, а потом снова пожалеть, что не сообщила Давиду о приходе Яны.
– О приходе какой жены? – Она сморщила лоб и уставилась на Геннадия строгим взглядом. – У Давида нет жены!
– Я имею в виду Яну Игоревну, – понурил голову великовозрастный детина.
– Зачем? – Тон Гаяне стал еще жестче. – Чтобы он ее придушил? Ты что, не помнишь, что стало с Еленой? Чуть не убил бедняжку…
– Если узнает, шею намылит… – продолжал гнуть свою линию телохранитель.
– Тебе шею намылит, а ей бы переломил. Чувствуешь разницу? – развела руками Гаяне. – Он же теперь сплошной неадекват!
Яну она не жаловала – это не секрет. А кто бы жаловал гулящую дрянь? Но как бы то ни было, а смерти ей Гаяне не желала. Да и не простил бы себя Давид за подобное – уж ей ли не знать своего брата? Его доброе сердце и праведную душу? Нет, ни за что она не подведет дорогого человека под смертный грех.