– Что на этот раз тебя не устраивает? Тебе же нравилось, когда ты начала читать.
– К тридцатой минуте весь сюжет проваливается. Сначала все было отлично, а потом как в вату все уходит, тускло, глухо. Нет, Антон, пусть Костя поговорит со сценаристом. Так не пойдет.
Кричевец нехотя поднялся с дивана, подошел к Аните, сидящей в кресле с папкой на коленях. Присел перед ней на корточки, положив голову прямо на листы с текстом.
– Радость моя, мне кажется, ты привередничаешь.
– Нет, – Анита отрицательно покачала головой и запустила пальцы в длинные густые волосы Антона, – вот я-то как раз не привередничаю, а добросовестно вчитываюсь в сценарий и вижу в нем огромное количество дыр.
– А я не вижу, – упрямо возразил он.
– Это потому, что ты ленишься.
– Я ленюсь?"
"– Ты, ты, милый. Я же видела вчера, как ты читал. По странице каждые полминуты. Что ты мог понять при такой скорости?
– Я быстро читаю, – вяло огрызнулся Кричевец.
– Вот и плохо, – мягко улыбнулась Анита. – Сценарий нужно читать медленно, мысленно представляя себе каждую сцену.
Антон молчал, осторожно втягивая ноздрями запах, исходящий от ее пальцев. Запах был сложным, составленным из крема для рук, духов, которыми пропитались рукава тонкого свитера, и мандарина. Мандарины Анита любила больше всех прочих фруктов, постоянно их ела, и в ее доме всегда стояла замысловатой формы синяя керамическая широкая ваза, доверху заполненная радостно-оранжевыми шариками.
– О чем ты так глубоко задумался? – негромко спросила она, массируя пальцами затылок Антона.
– О том, что теперь весь «Мосфильм» будет знать о моих турецких делах. Неужели так необходимо было говорить об этом тому мальчишке из милиции?
– Послушай меня, Антон, – голос Аниты стал строгим, будто только что звучавшая в нем любовная мягкость замерзла и превратилась в твердую непробиваемую массу, – эта история если кого и компрометирует, то только меня, а вовсе не тебя.