– Но эти и правда толковые. Разберутся, Владимир Николаевич, не переживайте.
Радецкий хотел сказать, что не переживает, но не стал. Произошедшее в больнице убийство, разумеется, тревожило его, потому что в нем не было очевидного смысла. Зачем лишать жизни восьмидесятитрехлетнюю старуху, имеющую к тому же довольно серьезное хроническое заболевание сердца?
– Иван Александрович, понимаю, что есть понятие служебной тайны, но все-таки был бы вам крайне признателен, если бы вы держали меня в курсе того, как идет расследование, – вместо этого сказал он.
– Конечно. Обещаю, что дам знать, как только появится что-то важное.
Радецкий поблагодарил и отключился, чтобы не отнимать у полковника время. Домой он приехал в половине восьмого, выпустил во двор обезумевшую от радости при его появлении Фасольку. Можно было уйти в дом, чтобы переодеться и поесть, но собака, проводившая целый день одна, заслуживала компании хозяина, поэтому Радецкий дошел до беседки, прислонился к ней спиной и достал телефон, чтобы пока позвонить дочери.
У дочери все было хорошо. Впрочем, в этом Радецкий и не сомневался. Если бы с ней что-то случилось, он бы сразу почувствовал, потому что со своим младшим ребенком у него была особая связь, та, что возникает только между папой и дочкой.
Хотелось есть. А еще выпить виски. Он терпеть не мог алкоголь и почти никогда не пил. У этого было объективное объяснение, ибо, живя за городом, Радецкий находился в постоянной готовности сесть за руль. С его работой вызов в больницу мог поступить в любой момент.
Но сейчас глоток виски, с легким жжением прокладывающий себе дорожку по пищеводу, совершенно точно мог растворить поселившийся за грудиной камень. Точнее, хотя бы попытаться это сделать.