Медицинской помощи нет, наши мрут как мухи, еды фактически тоже нет. Мы три раза мимо этого лагеря проехали, прежде чем домой возвращаться, насмотрелся. Так что полковник наш чистую правду говорил. Он еще преуменьшал или недоговаривал многое.
– А разведчики что? – после недолгого осмысления шокирующей информацией спросил один из комэсков.
– Сказали, что я еще женский лагерь не видел, они бы у меня тогда не только винтовку отобрали, но и связали. Я когда наших в тех условиях увидел, чуть на немцев с кулаками не пошел… правильно полковник говорит, убивать их надо, пока они руки не подняли.
– Разведчики-то как терпят?! – после недолгого обсуждения поинтересовался начштаба полка.
– Сказали, слабовольные на ранних стадиях отсеялись, а терпеть… терпят, зато ножами с удовольствием работают. С огоньком, молодцы парни.
Поглядывая на ночную мглу внизу, приправленную редкими огоньками деревень, лейтенант размышлял:
«Наши, судя по сводкам, километров на триста от границы откатились. А мы тут. Иванов, конечно, объяснил, какую значимую роль мы играем в этой войне, но все-таки среди своих – это среди своих.
– Внимание.
Лейтенант довольно пощелкал языком. В боевом полку радиостанций не стояло, а вот в учебном им наглядно показали, почему летчики отказываются от этих тяжелых, плохо работающих ящиков. Тогда и Абросимов считал, что они ни к чему, но война быстро все поставила на свои места.
– Курт, есть чем прикурить? – К одному из отдыхающих солдат-зенитчиков подошел товарищ из соседнего орудийного расчета.
Кинув коробок спичек, тот продолжил пиликать на гармошке.
– Наши летят, – вернув коробок и выпустив ароматный дым, проговорил куривший.
Прервав монотонное пиликанье, Курт поднял голову и прислушался.