– Никита Слонов искренне поверил в Бога и все последующие после аварии годы истово проповедовал христианские истины. Кроме того, он отдал все награбленные деньги на восстановление храма, на нужды церкви и прихожан, раскаялся во всем содеянном. Да, одно время он вел службу, не имея на то права, но потом стал иеромонахом. Настоятель, который постригал его, определенно все знал. Лже-отец Дионисий давно покаялся в обмане. Но он никак не мог сообщить правду пастве, это подорвало бы веру людей, могло отвратить их от церкви.
– По-моему, его поступок нельзя считать суицидом, – сказал Борис, – священника вынудили так поступить.
Я сделал глоток кофе.
– Сегодня Евгений Протасов едет к высокому церковному руководству за советом. Думаю, его попросят не разглашать правду.
– Что будет с Еленой? – поинтересовался секретарь.
Я поставил чашку на блюдце.
– Сложный вопрос. Пока ответа на него нет. За то, что она в детстве столкнула Максима с качелей и избила его, ее не привлечешь к ответу.
– Легко можно было догадаться, что озлобленный на священника Брякин приглашает его ночью на встречу отнюдь не для того, чтобы угостить чаем, – рассердился Борис. – Ладно, предположим, вызов и сопровождение отца Дионисия ночью к храму сойдет ей с рук. Но Филиппа-то Петровича она убила! Надеюсь, за это Горкиной ответить придется?
Я отвернулся к окну.
– Если Евгения попросят замять дело с самоубийством Слонова, то как объяснить, почему Горкина напала на Ветрова? Ее молчание могут купить обещанием свободы.
– Ясно, – нахмурился секретарь. – А Максим? Как его найти?
Я пожал плечами.
– Я говорил сегодня с начальником полиции, он своим звонком меня рано утром разбудил. Пока я спал, Протасов развил бешеную активность, но не преуспел.