Люблю в нем то, что, как бы он ни был зол, все равно не оставляет меня. Дает понять, что это временная размолвка. Я очень многое в нем люблю. И вообще… неважно.
Чуть притормаживаю его, как мы делаем обычно, когда хотим остаться наедине при остальных.
Говорю:
– Кир, слушай. Извини, хорошо?
Заглядываю в его зеленые глаза. Поддеваю пальцем козырек бейсболки, чтобы лучше их видеть.
Он кивает, и я продолжаю:
– Я понимаю, почему ты злишься. И почему хочешь, чтобы я уволилась. Но я не могу, понимаешь? Правда не могу.
Мы медленно выдвигаемся вслед за ребятами, и Разгильдеев смотрит себе под ноги, но я вижу, что он внимательно меня слушает. Тогда я выдаю ему то, чего раньше не говорила:
– Я коплю деньги на квартиру. Чтобы летом можно было съехать. Потом, когда поступлю в универ, и у меня будет достаточная сумма, я сменю работу. Хорошо? Кир?
Он снова кивает, притягивает меня к себе и целует в висок. Сдержанно выдыхает, и, мне кажется, это дается ему тяжело.
– Хорошо, Разноглазка.
Я обеими руками обхватываю его за талию и прижимаюсь щекой к серой толстовке под распахнутой курткой. Ненавижу ругаться. Но верю, что это неизбежно. И что все можно решить.
И снова чувствую себя счастливой.
Но на следующий день я получаю тройку по геометрии. Не хочу драматизировать, но расцениваю это как плохой знак. Очень-очень плохой. Как начало моего падения.
Я пялюсь на цифру «три» в своей тетради и каждой клеточкой ощущаю животный ужас.
"Чувствуя приближение приступа паники, пытаюсь успокоиться. Дышу по счету. Мечусь взглядом по кабинету в поисках нужных цветов.
Но весь день меня не покидает гадкое чувство тревоги. Ожидание казни хуже самой казни. Я почти готова бежать домой и сама вручить отцу ремень.
Но вместо этого я досиживаю все уроки. Иду к Белому, ем грибной суп.