Пацаны поддерживают, демонстрируя ему свои лучшие ухмылки.
– Вы заходите, не стесняйтесь.
– Ничего, что мы не разувались?
– А что у вас в пакете? Это нам?
Не меняясь в лице, он проходит на кухню. Задумчиво жует губу, достает из кармана куртки сигареты.
Я спрашиваю:
– Поговорим?
Он чиркает зажигалкой. Глубоко вдыхает дым. Выпускает его мне в лицо:
– Со щенками не разговариваю.
Сдержанно выдыхаю. Психовать не нужно. Мы тут не за этим.
– Лана съезжает, – говорю твердо.
Он смотрит на меня, курит, стряхивает пепел прямо на пол.
– Ты, мразь, больше никогда ее не увидишь. Встречи искать с ней не будешь. Никаких звонков и сообщений. И тем более никуда не заявишь.
– А то что? – спрашивает лениво, потирая щетину.
– А то мы тебя отделаем так, – не выдерживает Бус, – что опознавать по зубам будут. Если найдут.
Тут отец Ланы смеется. Издевательски, неприятно, срываясь на кашель:
– Ты думал, я угроз за свою жизнь не слышал?
Белый вытягивает руку, легко толкает его битой в грудь и выдает:
– Ты, наверное, хотел быть важным.
От каждого слова Димана у меня самого внутри все холодеет. И бывший опер не удерживает свою маску, позволяет мышцам лица дрогнуть.
Почуяв слабость, я подхватываю:
– В окно посмотри, папаша.
Он выглядывает на улицу. Там, на детской площадке – толпа молодых парней. Рослые, бритоголовые, светят огоньками сигарет, ржут, ведут себя нагло и вызывающе. Даже с пятнадцатого этажа видно, что в них кипит агрессия, которая взорвется от малейшей искры.
Я открываю окно и кричу:
– Эй, пацаны!
Они с готовностью отзываются. Выкрикивают мое имя, завывают, ухают, беснуются.
Когда отец Ланы переводит на меня взгляд, я понимаю, что ему страшно.
– Что ж ты, падла, со своим ребенком сделал? – не сдержавшись, говорю с горечью.
Он молчит, а потом отвечает тихим, надтреснутым голосом, щедро присыпанным издевкой:
– Только то, чего ты сам еще с ней сделать не успел.
И я бью его прямо в лицо.
-.-. . .-.. ..– .–
На улице мы сразу направляемся к пацанам на площадке. Подходим к самому высокому из них.