Герман снова вздохнул – но уже с облегчением.
– Поехали.
Они уходили молча – так же, как и пришли. Костя шел, заснув руки в карманы штанов и глядя ровно перед собой. А Герман не мог не думать о том, что рыдавший в его руках мальчик и этот хмурый парень с упрямо сжатой челюстью – один и тот же человек. Его сын.
Сын, который его простил.
Герман сел за руль. Теперь машина Кости ехала первой, а охрана следом. Костя по-прежнему молчал, глядя перед собой. Когда они добрались до первой городской транспортной развязки, Герман нарушил молчание.
– Ты не передумал? Может, все-таки ко мне?
Костя медленно и отрицательно покачал головой.
– Нет. Пусть Марьяна тебя утешит – ты вон бледный весь. А я… А мне надо побыть одному. Точнее… – он неосознанно коснулся рукой нагрудного кармана куртки. – Не переживай. Со мной все будет в порядке, отец.
Вот и вырос парень. Герман и сам в двадцать с небольшим никому бы не позволил себя жалеть. А Костя позволил. Ненадолго, но позволил. Правда, с самим Германом никто не поступал так, как он поступил со своим сыном.
Он припарковал машину у дома Кости, заглушил двигатель и вышел вслед за сыном из автомобиля. Они замерли друг напротив друга, рядом с машиной. Отец и сын.
Охранники – молодцы, сообразительные ребята – из машины не выходили. А Костя вдруг подался к нему – обнял сам.
– Ты только за своим здоровьем следи, – вдруг глухо пробормотал он. – Врачам там вовремя показывайся, таблетки не забывай пить и все такое.
Ничего себе мальчик силушку набрал.
– Слышу, – Герман похлопал сына по спине. – Буду стараться. Но и ты, Костя, давай сегодня без глупостей. Пожалуйста."
"– Договорились, – Костя разжал руки. – Я завтра позвоню. Марьяне скажи, что я в порядке. И что шапку надел, – он дернул себя трикотажный край над ухом.
Герман снова протянул сыну руку.
Костя поднял руку с зажатым в кулак ключом, кивнул, развернулся и быстро зашагал к подъезду. А Герман вдруг отчетливо понял, что завтра Костя снова поедет на кладбище. Ну что же. Это, наверное, правильно.
Реабилитация началась.