Как ты этого понять не можешь?
— А у тебя уже есть доказательства того, что не от тебя она беременна?
Адам ударил по подлокотнику кресла ладонью и тяжело вздохнул:
— Устинья, я не последний идиот. Я не тот мудак, которого можно развести на бабки, только из-за того, что один раз что-то где-то там было. Не надо на меня навешивать непонятно какие обязательства. Я прекрасно уверен в том, что у неё нет никаких прав.
Я поморщилась, откинулась на подушку и покачала головой.
— Знаешь, а она приезжала ко мне. Разговаривала.
— В какой, твою мать, постели Устинья? Услышь меня. Не было никакой постели! Ты понимаешь, что я её прижал тем, что мне плевать на все. Пока не будет теста днк, пусть хоть в отцы Римского Папу записывает. Мне плевать.
— А если там твой ребёнок?
Адам зажал переносицу пальцами.
— Там не может быть моего ребёнка.
— С ней ты поступишь так же, как со мной? Отправишь на аборт?
Адам зарычал.
— Устинья, это две разные вещи. Одно — ребёнок от любимой женщины и вероятность того, что ребёнок может не выжить. Другое дело— непонятно кто. Говоря тебе о том, что необходим аборт— я думал только об одном: вдруг все плохо, вдруг я сплоховал. Я и так сплоховал. Ты девочку хотела, а я мальчика сделал.
Адам запрокинул голову, тяжело выдохнул в потолок. Я облизала пересохшие губы.
— Знаешь, все это с твоих уст звучит, как какая-то фантасмагория из непонимания.
— Ну тогда объясни мне, раз ты все прекрасно понимаешь. Что за идиотские ситуации с тем, что ты в душ сходил и восемь банок надо.
Я поморщилась.
— Знаешь. — Произнесла на выдохе. — Мне не двадцать лет, чтобы я по щелчку пальцев могла фонтанировать желанием.
Признаваться в этом было неприятно. Немного грязно даже. Одно дело, когда ты беременеешь в двадцать лет и у тебя нафиг отсутствуют какие-либо стопоры. Тебе всегда всего хочется. Тебе всегда всего мало и поэтому сексуальная жизнь бьёт фонтаном. Другое дело, когда ты собираешься беременеть после тридцати. Когда либидо ниже становится, потому что гормональный фон меняется, потому что эстрогенов может не хватать.