Хриплое, неровное дыхание, от которого у меня в груди что-то болезненно тлело, заставляя ощущать странный коктейль из презрения и ненависти и чего-то совсем незнакомого, забытого за этот год.
Я проснулась ночью, когда в очередной раз медсестра пришла поменять капельницу.
— Живот болит? — Спросила она, тихо наклоняясь ко мне.
Я попыталась осмотреться, но из-за яркого света, могла только жмурить глаза. Качала головой. Тянущая и режущая боль, которая свинцом расплывалась по низу живота, стала утихать. Словно дикая кошка, получившая свой кусок мяса, теперь она урчала у меня где-то между рёбрами.
— Не бойтесь, не бойтесь. У Анатолия Владимировича действительно не было ни одного выкидыша.
Я слышала тихие шаги за дверью палаты и его неровное дыхание, голос хрипел и от этого мурашки по коже.
— Хорошо. Я понял. Да. Я понял. Нет. Вопроса денег не стоит. Делайте."
"Хотелось сорвать капельницу, дёрнуться, схватить его за грязную рубашку. Трясти до тех пор, пока он мне все не расскажет, но я только перекатывалась по подушке.
И смущённый, напуганный рассвет скользнув лучом по моим глазам, заставил очнуться.
В палате на месте Адама сидел Родион. Качал спящую Марусю на руках. Он пододвинул как можно ближе кресло, упёр колено в бок моей койки. Чумазый был, с сорванным галстуком, распахнутой на груди рубашкой. А Маша спала, укрытая его пиджаком у него на руках. Родион вздохнул, перевёл на меня усталый грустный взгляд.
— Мы с отцом махнулись.
— А бабуля. — Тихо шепнула я, стискивая челюсти так, что десны закровили.
— Разогнала день рождения. Угомонила гостей и выпроводила потом их. Вместе с дедом приехала к тебе, но её уже не пустили. Сидела до четырех утра, а потом отец их отправил к тебе домой.
Почему он избегал говорить про другую свою бабулю?
— А другая? — Тихо шепнула я и сын отвёл глаза.
— В восемь утра увезут на операцию.
Я зажмурила глаза, стараясь не разреветься и все-таки тихо спросила:
— Чья Маша дочь?
Пришлось открыть глаза, чтобы наблюдать за Родионом, а он вздохнув, перевёл тёплый взгляд на лицо малышки. Отвёл прядь волос ей от лица и посмотрев на меня, слишком грустно признался:
— Моя.
Глава 42
Я дёрнулась, хотела привстать на локтях, но Родион, пошатнувшись, вытянул руку и погрозил мне пальцем.
— Нет, нет, лежи, лежи, пожалуйста, лежи.
Я растерянно охнула.