Спустя некоторое время караульный заглянул в камеру, привлеченный истошными воплями, – и вытащил оттуда избитого Люсика.
Немедленно он был доставлен к следователю Левичеву, который предложил выбрать: вернуться в КПЗ к «взрослым волосатым дядям», как он выразился, провести там ночь со всеми, кому не лень будет облагодетельствовать Люсика своей страстностью (а конвоир больше не появится!), после чего предстать перед судом по трем статьям: по 121-й как гомосексуалист, по 154-й как спекулянт-фарцовщик – ну и заодно по статье 228-й, за изготовление или сбыт порнографических предметов, а именно – журнала «Плейбой», – или написать под диктовку следователя некое признание… После чего отправиться домой.
Всхлипывая, стеная и вытирая расквашенный нос, Люсик, пусть и не сразу (надо отдать ему должное, человеком сам по себе он был совестливым, однако слабым, а сила, как известно, солому ломит!), сделал выбор в пользу второго варианта.
Ему были немедленно вручены лист бумаги, ручка – и начался диктант, в результате которого появился на свет документ, в котором Люсик признавал, что «оказывал гражданину Арефьеву Г.
Это был повод для задержания названного гражданина. И очень серьезный повод!"
"Арефьева немедленно взяли – прямо во время репетиции – и отправили в ту же камеру, где уже побывал Люсик.
Он бессильно ругался, плакал – и отчетливо понимал, что повторно такого ужаса и такого унижения не выдержит. Лучше умереть…
* * *Лиле о задержании Арефьева сообщил главный режиссер. Но за что взяли Германа – он не знал. Не знал даже толком, приходили за ним люди из милиции или из КГБ…
Потрясенная, ничего не понимающая, Лиля вернулась домой, понимая, что Германа нужно спасать – однако совершенно не представляя, как это сделать.