В общем, в дверь они кое-как протиснулись вдвоем, но в кабинете незваной гостье наконец удалось стряхнуть с себя бдительную секретаршу, которая в отчаянии воскликнула:
– Михаил Иванович, я пыталась остановить товарища, говорила, что к вам нельзя, а она твердит: мне можно!
Говоров покорно вздохнул, вставая навстречу этой бесцеремонной особе:
– Ей можно. Ей все можно.
Несколько ошарашенная, Руфина Степановна уставилась на незнакомку.
Впрочем, незнакомкой ее назвать было трудно, ибо это оказалась жена председателя потребкооперации Ветровска, Шульгина.
Однако с этой красивой дамой – Таисией Шульгиной – было связано еще какое-то воспоминание… давнее, очень давнее… воспоминание о заплаканной, плохо одетой, но очень настойчивой молодой женщине, которая целый месяц приходила в приемную директора станкостроительного завода Говорова узнать, когда он возвращается из командировки, а потом, увидев его, вдруг упала в обморок, а Михаил Иванович носил ее на руках и посылал Руфину Степановну за нашатырным спиртом…
Сцена была настолько ни с чем не сообразная, настолько необъяснимая, что Руфина Степановна запихала ее в самые отдаленные закоулки памяти и никогда оттуда не извлекала.
Впрочем, и уважаемый (и втайне обожаемый!) начальник, и его бесцеремонная посетительница мигом про Руфину забыли и только смотрели друг на друга.
Говоров – с любовью, покорно. Тася – яростно.
– Я только что из загса, – решительно начала она. – Это правда, что это ты отменил роспись Лили?
Говоров опустил глаза и сел.
Он ничего не ответил, но Тася и так все поняла.
– Миша, немедленно бери трубку и звони в загс, верни все обратно! – воскликнула возмущенно.
Говоров вскинул голову и буркнул строптиво:
– Шульгину будешь указывать!
– Шульгин бы никогда так не поступил! – резко ответила Тася, но внезапно поняла, что ведет себя неправильно.