Эта ночь готовилась стать худшей из всех ночей в Волгограде. Я предчувствовала это, и оттого тяжело дышала. Внутри что-то надламывалось, это страх.
— Я ради тебя пошел против отца. Вытащил тебя из Сибири. Живой. И целой, — напоминает он недобро.
— Я помню, Эмин. Все помню.
— Ради тебя я избавился от брата.
Я едва не ахнула. И резко закачала головой:
— Не ради меня, Эмин! И не из-за меня. Ты знал намерения Альберта, он против всех пошел: и против Давида, и против тебя. Ты соперника уничтожил и ни разу в нем брата не видел!
Глаза мужа зажглись опасным огнем.
Я испуганно дернулась.
— Прости за маму. За все прости, Эмин! — взмолилась я, — но я так больше не могу. Ты получил, что хотел. И брошь я тебе отдам, добровольно. Только отпусти, умоляю!..
Закончить речь я не успела.
Обычно бывает наоборот: сперва появляется боль, затем пространственные ощущения. Но сейчас все иначе. В глазах заискрилось, затем пошатнулась голова и мир вокруг, и лишь затем щеку обожгло болью. Я зажмурилась и резко отвернулась.
А когда Эмин вытащил из моих сцепленных пальцев брошь, я прислонила их к щеке — чтобы еще раз убедиться, что все это не сон.
Нет, это не сон.
— Ты никуда не пойдешь.
Переборов страх новой боли, я подняла безмолвный взгляд на свирепого мужа. Я почти запрокинула голову, чтобы кровь остановилась. В безжалостных глазах чернее тучи плескалось раскаянье.
Слишком поздно, Эмин.
Не раскаивайся. Ни к чему оно.
Положи брошь в карман той рукой, которую ты поднял на меня. И забудь. Я просто женщина в твоем мире, которую можно использовать, которой можно пользоваться. Брать, целовать, ласкать, чтобы тебе становилось легче от осознания собственной жестокости, а затем снова ставить на место, когда она попросит о жизни.
— Сделка не состоится. Эта вещь, — он поднял руку, в которой светилась монограмма, — по праву принадлежит мне. По любому праву. Я — его сын, его наследник, да и ты по-прежнему остаешься моей женой, Диана.
С рукой на щеке я покачала головой. Отрицательно.
Эмин сощурился, на его скулах заиграли желваки.
— Диана, — процедил Эмин нарочито нежно, — не сопротивляйся мне. Не нужно. Проиграешь.
— Я хочу развод, — выдавила я.
Языки пламени забегали по комнате.
А внутри меня все высохло. Не осталось ни страха, ни боли, а из чувства самосохранения только рука приклеилась к щеке. Как броня.
— Где моя мама? Позволь нам увидеться, — добавила я тихо.