Вне зависимости от своего ответа.
Грубо стянул верх моей пижамы. Бордовой…
И к шее припал, тяжело дыша.
— Диана… маленькая…
— Скажи, что не убивал…
Я знаю, что сама виновата. Эмин ведь спрашивал, может ли Кристина принесли проблем.
А я промолчала. Не позволила ему спасти ее.
А теперь оказалось слишком поздно.
Эмин отвечает мне. Но перед этим одежду с нас стягивает и бросает под стол. Туда, где стоит почти законченная бутылка.
— Раз ты хочешь это услышать… Не убивал. Но главное, что ты стоишь передо мной.
Эмин разводит мои колени. Требовательно, но нежно. До меня доходит сказанное, когда ему остается одно движение.
Мы встречаемся глазами, но в моих — стоят слезы. Он признался.
Эмин вытирает мое лицо осторожно. Между ног я ощущаю его неостывшее желание. На его губах привкус коньяка, в глазах небольшой туман. Больше похожий на дурман…
Эмин выглядел разбитым. Старше своих лет. Признание далось ему тяжело.
— Я ради тебя все сделаю, Диана. Все тебе дам. Но без тебя во тьму уйду.
Эмин приближается телом, и вместе с тем он прорывается внутрь. Входит в меня нарочито медленно и осторожно. Проверяя, буду ли я сопротивляться.
Я не делаю этого. Только вцепляюсь в его плечи в ожидании боли, как в прошлый раз. Эмин толкается внутрь, одним движением всю меня заполняет. Под себя раздвигает. Привыкнуть дает, чтобы больше не тормозить, чтобы больше не останавливаться."
"Стон облегчения вырывается из меня, когда он покидает лоно.
Эмин перехватывает меня под колени удобнее и вновь толкается. Внутрь погружается с ощутимой агрессией. Он умеет быть нежным, но недолго. Эмин распаляется, и поцелуи его становятся жестче. И толчки, и погружения в глубину…
— Ты мой свет, — хрипит в полном мраке, — уйдешь, и я места себе не найду. С катушек сойду, понимаешь? Я не шантажирую. Ты вольна уйти. Просто предупреждаю.
Понимаю, Эмин. Поэтому привыкаю к твоей жесткости. Поэтому больше не бегу.
Эмин сжимает мое тело, врываясь в меня сильнее, быстрее. Врываясь остервенело. Прижимая меня к окну, он работал бедрами как поршень. Только мои тихие вскрики разносились по покрытой полумраком кухне, и его жадные стоны.
В какой-то момент Эмин упивается происходящим. Забывается. И я позволяю себе закрыть глаза, не думая о грядущей войне. Не думая о том, что нас ждет впереди.