А я никогда не любил бессмысленные занятия. Чего они все лыбятся? Повод какой-то есть, что ли? Никто никого не знает, а все друг другу лыбятся.
Мимо проехали еще несколько автобусов, проходили толпы разноцветных людей, несли огромные флаги, и все хлопали этому зрелищу в дурацком восторге. Потом неожиданно одетые люди кончились и на какой-то непонятной махине проехали мужчины в стрингах. Тоже радостные.
– Чему они радуются? – спросил я, не обращаясь ни к кому конкретно. – Тому, что у них голая задница?
Среди зрителей я заметил одного такого же недовольного парня, как я сам.
Вернее, он был не недовольный, а нейтральный. И не улыбался по-дурацки непонятно чему, хотя тоже был весь в радужных цветах (с иронией я заметил, что в своем желании «по-радужному» выделиться все здесь в итоге выглядели одинаково). Мысленно я окрестил того парня «негейпарадным». Однако, когда по дороге двинулся строй из накачанных мужчин с обнаженными торсами, он вдруг тоже снял футболку и зачем-то им свистнул (видимо, в знак солидарности качков, потому что под футболкой и сам оказался таким же накачанным).
Мимо нас прошла какая-то женщина с габитусом хабальной тетки и сказала:
– Нашли куда детей приводить!
Ну или что-то такое, я не очень понял, потому что это было на английском, и все же прочувствовал всю степень ее возмущения присутствием Вани. Мне как-то сразу стало хорошо: было в этой женщине что-то русское, родное – хоть меня всегда и смешила эта попытка взрослых оградить детей от сексуальных тем: слышали бы они, что обсуждали наши ребята в пятом-шестом классах.
Я обычно в такие разговоры не вступал и каменно молчал. А парням было очень интересно пробить меня на какой-нибудь похабный комментарий. Но молчал я не потому, что сказать мне было нечего, – я будто бы хотел этим немногословием показать степень своей брезгливости к подобным темам.
– Чурайтесь пошлости…
И все посмотрели на меня с уважением, будто осознав, насколько они ниже меня. Но внутренне я понимал, что все мы на одном уровне и в моей голове – все те же самые мысли.