Сбегая от его взгляда, я быстро снял верхнюю одежду и заторопился в комнату.
– Ты сегодня оставил сценарий в зале на столе, – сказал он мне вслед.
– Можете его выкинуть, – откликнулся я. – Он больше не нужен.
Я не хотел видеть никакого сценария, не хотел даже брать его в руки. Он писался для Глеба, он связан с Глебом, и он должен исчезнуть, как и все, случившееся сегодня.
За ужином я почти ничего не съел. Родители с нескрываемым беспокойством смотрели, как я вяло ковыряюсь в тарелке, и спрашивали, все ли хорошо прошло и все ли у меня в порядке вообще.
– Все нормально.
Ваня сидел рядом, с аппетитом ел и болтал в воздухе ногами. Его легкомысленная беспечность почему-то раздражала меня.
Я надеялся, что больше никто не захочет со мной разговаривать и меня оставят в покое.
На следующий день в школе я впервые за учебный год сидел на переменах в классе, не выслеживая Глеба. Пытаясь что-то доказать себе или напомнить, я смотрел на фотографии Лены и с отчаянием сознавал, что больше ничего к ней не испытываю.
Я старался не вспоминать случившееся и уверял себя в том, что отчаянно вытесняю это из памяти как нечто травматичное, неприятное и болезненное, хотя глубоко в душе знал, что дело в другом. Просто, вспоминая, я понимал, что хочу, чтобы все повторилось…
На самом-то деле я был не против увидеть Глеба еще раз.
А я знал, что если не приду сам, то придет он, потому что после такого невозможно делать вид, что ничего не было."
"И он пришел. На четвертом уроке, во время географии, я получил от него сообщение с просьбой выйти из кабинета. Можно было придумать миллион отговорок: и реальных, и выдуманных, – но вместо этого я незамедлительно поднял руку и отпросился.
Он ждал в коридоре.