Но я заметил, как уголок его губ дрогнул, прежде чем вытянуться в ухмылку. И додавил:
– Я всегда оставлял телефон на подоконнике, не замечал? – Я подошел к нему ближе и прошептал: – Как раз на случай, если ты вдруг решишь меня шантажировать.
Вернувшись за парту, я наконец-то по-настоящему запаниковал. Глеб вроде бы и растерялся, а вроде бы и не слишком мне поверил. Замечал ли он когда-нибудь, как именно я располагал телефон на подоконнике? Я рассчитывал, что нет, но если да, то он вспомнит, что телефон всегда лежал плашмя и мог снимать только потолок, а значит, я блефую.
В голову мне тут же пришла спасительная мысль: «Он-то не знает, что у меня ничего нет. Значит, тоже блефует».
Так и продолжались эти терзания; я то успокаивался, решая, что Глеб никому ничего не расскажет, то паниковал: конечно же, расскажет, и это очевидно.
– Ты че?
А мне стало так стыдно, что я вроде бы взрослый старший брат, а реву чаще, чем он, и от этого стыда я зарыдал еще сильнее.
Лев отложил вилку и предложил мне выйти. Мысль, что он сейчас будет меня о чем-то спрашивать, приводила в ужас, но реветь вот так вот, за столом, было еще хуже. Поэтому я пошел за ним, и мы сели на кровать в моей комнате.
Какое-то время он молча смотрел, как я судорожно всхлипываю. Потом просто спросил:
– Плохо, да?
Он не уточнил, что плохо, кому плохо… Но я закивал.
– Хочешь рассказать?
Я интенсивно замотал головой.
– Не хочешь или не можешь?
– И не хочу, и не могу.
Он кивнул.
– Ладно. Но если сочтешь нужным – пожалуйста, расскажи. – С этими словами он приобнял меня за плечо и поцеловал в висок.
Потом он ушел, а я остался в комнате один.
И было так темно…
Кипяток
В школьной столовой было два негласных правила.
"Но на всех переменах, кроме большой, предназначенной для обеда, школьная столовая пустовала, погруженная в тишину, и отлично подходила для интеллектуальных занятий и размышлений. Открыв в ней такое свойство, я проводил здесь все перемены, всякий раз покупая кипяток за право пребывания на чужой территории.