– Здесь все привыкли к крикам – как мучительным, так и радостным.
– Неужели все получают от секса такое удовольствие?
И если да, чего же она лишилась! Какое подлинное богатство украл у нее мерзавец отец! А люди считали воровкой ее саму. Какая злая ирония судьбы!
– Мы получаем, когда принимаем пар, – ответила Роуз. – Это все, что тебе нужно знать.
Она опустила голову ниже, и наслаждение вернулось.
11Незадолго до полуночи Чарли Жетон и Русская Баба сидели на нижней ступеньке кемпера Чарли, курили один косяк на двоих и любовались луной.
Чарли и Баба многозначительно переглянулись.
– Кому-то определенно нравится это дело, – сказала она.
– А есть такие, кому не нравится? – ухмыльнулся он.
12Энди проснулась с первыми лучами солнца. Ее голова покоилась на груди Роуз. Она чувствовала себя совершенно другой; она чувствовала себя прежней. Энди приподняла голову и увидела, что Роуз смотрит на нее своими изумительными серыми глазами.
– Ты спасла меня, – сказала Энди.
– Тебе по силам было сделать это самой. Ты слишком хотела жить.
Причем во всех смыслах этого слова, куколка.
– А то, чем мы занимались потом… Мы ведь не сможем заняться этим снова, верно?
Роуз с улыбкой помотала головой:
– Нет. И в этом наше счастье. Бывают ощущения, лучше которых ничего нет. Кроме того, сегодня возвращается мой мужчина.
– Как его зовут?
– Он отзывается на Генри Ротмана, но это для лохов. Его Истинное имя – Папаша Ворон.
– Ты любишь его? Да, любишь. Я чувствую это.
Роуз снова улыбнулась, привлекла Энди к себе и поцеловала. Но на ее вопрос не ответила.
– Роуз?
– Да?
– А я все еще… человек?
На это Роуз дала такой же ответ, какой Дик Холлоран дал однажды Дэнни Торрансу, причем столь же холодным и бесстрастным тоном:
– А тебе не все равно?
Энди решила, что ей действительно без разницы. Ей было хорошо, как будто она вернулась домой.
Мама
1Его преследовала цепочка кошмарных снов – кто-то размахивал молотком и гонялся за ним по бесконечным коридорам, лифт то спускался, то поднимался сам по себе, звери из подстриженной живой изгороди начинали двигаться и набрасывались на него, – которая оборвалась одной предельно ясной мыслью: Лучше бы я умер.
Дэн Торранс приоткрыл глаза. Сквозь них лучи солнца ударили прямо в его больную голову, угрожая спалить в огне мозг. Вот это похмелье так похмелье! Все его лицо пульсировало. Ноздри были забиты.