Быть может, вместе с Изольдой бодрствует у ложа Тристана, который опять лежит в беспамятстве и мечется в жару. Мечется и шепчет: «Изольда…» Изольда Белорукая знает, что не ее призывает Тристан, но вздрагивает, услышав свое имя. И ломает пальцы белых рук. Бранвен там, рядом, в ее глазах блестят влажные бриллианты. Бранвен… Как жаль, что… А, дьявольщина!
А я… Я пью с капелланом. Не знаю, откуда тут взялся капеллан. Может, был всегда?
Мы пьем. Пьем быстро. И много. Я знаю – мне это вредно. Я не должен пить. Моей разбитой голове от этого только хуже.
Ну что ж. Мы пьем. Мне необходимо, чертовщина какая-то, заглушить в себе беспокойство. Забыть о дрожащих руках. О замке Карэ… О глазах Бранвен, полных ужаса перед неведомым. Я хочу заглушить в себе вой ветра, шум волн, покачивание палубы под ногами. Хочу заглушить в себе то, чего не помню.
И преследующий меня аромат яблок.
Мы пьем, капеллан и я. Между нами дубовый стол, уже крепко заляпанный вином.
– Пей, поп.
– Бог с тобой, сын мой.
– Я тебе не сын.
Как и многие другие, после битвы под Бадоном я ношу на латах крест, но я не поддаюсь мистицизму, как это случилось со многими другими. Свое отношение к религии я бы назвал безразличным. К любым ее проявлениям. Куст, который в Гластонбери якобы посадил Иосиф Аримафейский, для меня ничем не отличается от сотен других кустов, разве только тем, что он кривее да облезлей других.
У римской религии, которая, правду сказать, довольно широко расползлась по миру, у нас, на островах, особых шансов прижиться нет. У нас – в Ирландии, Корнуолле или Уэльсе – то и дело сталкиваешься с вещами и явлениями, существование которых монахи упорно отрицают.
"Монахи вещают о чудесах, которые как будто бы совершал их Христос.