Неужели они серьезно?
Цирк продолжался. Немцы чуток понимали по-русски, и Никита этим воспользовался. Он прижимал руки к сердцу, энергично заикался, бормотал, что ненавидит большевиков, давно хотел перебежать к немцам, потому как испытывает к ним неодолимую симпатию, хочет сражаться в их рядах, бить жидов и коммунистов!
«Пристрелить, что ли, поганца?» – подумал Глеб, но решил обождать.
Глинский тоже голосил:
– Пощадите, не убивайте!
Эти двое мялись посреди поляны, не знали, куда деть руки. Немцы смеялись. Они лежали в гуще травы и перепутанных веток.
– Курт, эти русские так однообразны, – отсмеявшись, сказал немец. – Мы можем их пристрелить, но я бы предварительно допросил. Они не местные, пришли извне и могут иметь ценные сведения.
– Согласен, Дитрих, – поддержал его второй. – Но давай осторожно. Они наверняка не одни, по округе бродят другие, а нас тут только двое. Мы можем, кстати, одного прикончить, а второго доставить к гауптштурмфюреру Эйхману. Не тащить же к нему обоих.
– Отличная идея, Курт, – сказал напарник. – Только объясни, кого из них мы пристрелим, а кого возьмем. Ты немного понимаешь по-русски, выясни, есть ли среди них капрал, фельдфебель, или как там у русских.
Разведчики продолжали отбивать поклоны невидимому неприятелю. Они приободрились, обрадовались, что по ним не стреляют, благодарили фрицев слезливыми голосами, уверяли, что не обманут ожиданий, возложенных на них.
– Во шпарят! – прошептал Бердыш. – Они там, часом, не охренели?
Немцы выросли из травы, как призраки.
Разведчики подобострастно улыбались.
Один из немцев остановился поодаль, расставил ноги, навел на бойцов автомат. Второй вразвалку подошел к Никите.
Шубин мог выстрелить и наверняка попал бы. Но что-то заставляло его повременить. Товарищи, застывшие сзади, тоже решили воздержаться от пальбы. Режим тишины никто не отменял.
Немец бросил что-то презрительное Костромину. Тот энергично закивал, придурковато улыбнулся, расставил ноги и сцепил руки в замок на затылке.