Константин отчетливо понял, что еле контролирует себя, и, если не возьмет себя в руки, может причинить вред девушке. Он замер в угрожающей позе у кровати, сжимая кулаки. Груша села на постели, потирая горящее горло, которое еще минуту назад неумолимо сжимала его рука. Девушка старалась не смотреть на Урусова и, опустив голову, лихорадочно думала, что делать и говорить. Она не могла понять, откуда он все узнал, но отчетливо понимала, что надо как-то успокоить разъяренного князя.
— Как ты могла так поступить со мной? — в отчаянии прохрипел Константин, почти ничего не соображая от обуявшей его дикой ревности.
— Это все ложь, — сказала тихо она.
— Врешь! Прасковья видела, как он выходил из этой спальни ночью! И Фома рассказал, что вчера ни его, ни тебя не было в усадьбе три часа! И что вернулись вы вместе верхом в одно и то же время, но разными дорогами! Что, все ложь, по-твоему?! — пророкотал Урусов обвинительно, опять придвигаясь к ней. — Я не дурак! И мне все ясно!
— Боже…
— И к себе не подпускаешь меня весь день! И я чувствую, что из-за этого окаянного Елагина! Так ведь?
— Я не хотела вас расстраивать, — пролепетала Груша и попыталась отодвинуться от него, переместившись на середину кровати.
— Расстраивать? — процедил Константин и, кинувшись к ней, вновь схватил девушку за плечи и начал дико трясти. Чепец уже давно слетел с ее головы, и светлый поток густых волос взметывался от его резких движений. — Я требую, чтобы ты сказала правду! Правду говори, гадкая девка! Иначе! — уже с угрозой процедил он.
Груша несчастно поджала губы и отрицательно помотала головой.
— Что? — процедил Урусов, смертельно бледнея, и отпустил ее плечи.
— Я всегда любила только Андрея, — произнесла она горькую правду.
— Что ты такое говоришь? — переспросил, замирая от ужаса, Константин. Он боялся даже подумать о том, что это может отказаться правдой.
— Мы с Андреем любим друг друга, — прошептала Груша тихо, несчастно смотря на князя.