Но что-то беспокоило Боровича при всем, казалось бы, спокойствии обстановки. Эти глаза были ему знакомы.
– А вы почти не изменились, поручик, – заявил немец, благодушно усмехнулся и подошел к столику, на котором красовался стеклянный графин в оплетке из серебряной проволоки.
Борович смотрел на руки немца, на то, как тот снял крышку графина и наполнил светлым вином два хрустальных бокала. Левый мизинец у него не сгибался. Боковую сторону кисти до второй фаланги этого пальца пересекал неровный белый шрам.
Борович сразу все вспомнил.
Утренний ветерок трепал грязный белый флаг с красным крестом. Тела солдат в нижнем белье лежали в самых разных позах. Мертвецы скрюченными пальцами вцепились в нательные рубахи на груди. Почти у каждого они были в рвотных массах, у некоторых с кровью. Две сестры милосердия застыли рядом с ними. Они все еще пытались прижимать ко ртам солдат мокрые марлевые тампоны.
20 июля 1916 года поручик Борович с маршевой ротой выгрузился на станции Залесье под Сморгонью. Он сразу же двинул свое подразделение на позиции, где происходила плановая ротация войск.
Как показали очевидцы, оставшиеся в живых, в первом часу ночи немцы обстреляли Сморгонь химическими снарядами, а затем выпустили удушливый газ. Первое ядовитое облако накрыло оборонительные позиции Тифлисского и Мингрельского полков. Меньше чем через час оно миновало окопы, в которых корчились люди, и достигло Сморгони и деревни Ветхово, где располагались госпиталь и тыловые службы. До шести утра 20 июля немцы семь раз пускали газ в сторону русских позиций.
В тот день на позициях погибло около трехсот солдат и офицеров. В тыл было вывезено более трех тысяч человек, в той или иной степени пораженных газами. Сколько из них потом умерло, Борович не знал.
Но жертв было бы намного больше, если бы русское командование не предусматривало возможность газовой атаки. Из окопов боевого охранения, выдвинутых перед позициями пехоты на десятки и сотни метров вперед, были протянуты сигнальные шнуры для извещения о химической опасности.