Нужно было совсем не иметь брезгливости, чтобы притронуться к хламу хотя бы мизинцем. И сейчас Аникей Аристархович чувствовал себя совершенно спокойно. Единственное, что его тяготило, — непредсказуемость Ксенофонтова: он мог оставаться до приторности любезным, что потом совсем не мешало отправить собеседника в ссылку, а то и вовсе спровадить на каторгу.
— Двери открывайте, мать вашу! — надрывал горло Аникей Аристархович. — Иначе всех повыгоняю к едрене фене!
Угроза подействовала: неприветливо захлопали двери, отворясь, из проемов показались косматые и помятые физиономии.
— Кровопийца ты, Аникей! Похуже урядника будешь! Мало того что дерешь с нас за ночлежку, как за модную гостиницу, так ты еще и полицию нагнал!
— Молчать! — Голос Аникея все более набирал силу.
— Не выбросишь, — охотно соглашался Ксенофонтов и, зажимая нос, заглядывал в следующую комнату."
"— А может быть, чайку изволите? — угодливо интересовался Аникей Аристархович.
Брезгливо поморщившись, пристав отвечал с досадой:
— Пошел вон, дурак! Ты, видно, и впрямь из ума вышел.
— Виноват-с, — отступил в сторону Маркелов. — Не учел-с.
Маркелов не ушел, а предусмотрительно спрятался за широкие спины городовых, готовый в любой момент предстать перед приставом, как преданный сивка-бурка перед хозяином.
Очередная комната очень напоминала предыдущую, вот разве что женщин здесь было побольше. И Ксенофонтов назвал ее про себя «дамской».
Ночлежки Хитровки отличались тем, что здесь практически не встречались женские и мужские комнаты и обитатели заведения пребывали в свальном грехе. Дам не стоило обижать своим невниманием, и пристав с них требовал документы, как если бы каждая из них представляла значительную угрозу отечеству. Это с виду женщины выглядели незаметными, но на самом деле многие из них находились на учете в уголовной полиции в качестве опытных наводчиц.