Сначала я попыталась возражать, объяснить, что это негуманно, что достаточно большого штрафа, но Дмитрий Федорович, снисходительно улыбнувшись, привел один, но веский довод — Пронька не будет против. Потому что так принято. Это нормально."
"Я тогда несколько ночей не могла уснуть. Думала. Размышляла. Вот я вроде бы из будущего, из более продвинутого века, но здесь, в средних веках, никому не нужны наши моральные принципы: гуманизм, человеколюбие, толерантность. И если я буду вести себя с людьми, с сотрудниками, как человек двадцать первого века, то это сочтут слабостью.
Я могу приспособиться к жизни в замке без водопровода и канализации, ведь я даже не представляю, как спроектировать эти трубопроводы. Если бы это было доступно каждому среднестатистическому жителю нашего мира, то вряд ли бы сидели целые конторы, которые занимались расчетами и чертежами.
Я могу привыкнуть жить без телевизора, телефона и других средств связи. Научиться спокойно принимать неизвестность и отсутствие новостей не мировых, нет, но даже местных.
Я могу смириться со свечами и печным отоплением, с грунтовыми дорогами и грязью после дождя даже на крупном тракте, с поездками на лошади и еще с тысячами крупных и мелких неудобств этого века.
Но как принять, что ты имеешь право избить человека кнутом, за мелкие проступки, отрубить руку за воровство, или лишить жизни за разглашение секретной технологии.
Но мне неожиданно помог падре... и вера.
Падре каждый месяц навещал меня, чтобы убедиться, что его доля моего состояния достанется церкви. И именно он заметил, что со мной что-то не так.
- Мария Львовна, - задал он мне вопрос, - вы такая печальная. Случилось что?
- Да, падре, - ответила я. Я была слишком близко к глубочайшему отчаянию, к депрессии, с которой вряд ли смогла бы справится, - мы заключили с Пронькой, моим рабочим, договор. Ему грозит смерть, если он раскроет секрет моей технологии...
- Похвально, дочь моя, - кивнул падре, - это вам посоветовал поверенный господина барона? Правильный поступок...