Была бы его воля, он бы давно вытолкал всех за дверь без особых церемоний. Я вызвалась проводить ребят в прихожей, Чернов ворчливо пробормотал что-то вроде «найдут дверь сами, не маленькие».
Прячу улыбку, закусив нижнюю губу, и снова натыкаюсь на родной пристальный взгляд своего сводного брата. Он пронизывает им меня и обещает большее.
— Говори сейчас, чего тянешь, — немного грубовато произносит Миша.
Я тоже уже хочу остаться с ним наедине, но в то же время немного боюсь. О чём мы будем говорить, опять выяснять отношения? Между нами столько ещё несказанного или сказанного, но второпях.
Напиться и завалиться спать в обнимку с моей подушкой — это, конечно, мило, но недостаточно.
Миша так жадно смотрит на меня всё утро, что мои бабочки штабелями падают в обморок, а мурашки без конца путешествуют по телу.
Хотела его немного помучить, как он мучил всё это время меня. Марк и Альберто, оставшиеся на ночь в квартире, — моя маленькая месть Чернову за всех его баб, которых он имел наглость сюда водить. Ревность змеёй крутится внутри, болезненно жаля сердце.
А что, если я надоем ему так же быстро, как они? Вдруг это просто инстинкт охотника? Я его жертва, давно угодившая к нему в капкан.
Альберто мнётся, не решаясь говорить при остальных. Проводит рукой по волосам и выдаёт:
— Твоё «Разбитое сердце» заинтересовало мою постоянную покупательницу.
— Со мной? Это же просто мазня, — отмахиваюсь от него. — Можешь выбросить эти холсты, только место занимают, наверное.
Последнее уже говорю не так уверенно. Бросаю взгляд на Чернова, он прищурился и сложил на груди руки, всё так же продолжая подпирать плечом стену.
— Зря ты так. Хочешь, чтобы твою картину увидел мир?
— Мир? — переспрашиваю немного туповато. — В смысле ты предлагаешь мне её продать в частную коллекцию?
Почему я соображаю так туго? Когда сбывается что-то, о чём долго мечтаешь, разве не положено радоваться и прыгать до потолка? Почему я чувствую себя немного пришибленно от свалившейся на мою голову новости?
— Если ты захочешь.