– Согласен с вами. Я вчера почти до двух часов ночи изучал материалы дела. Молодые люди, там нет ни одной прямой улики, только косвенные. Разве могла его дочь – юная девчонка помочь отцу? Конечно, нет! Предположу, что его близких тоже «кошмарили» – угрожали, чтобы не рыпались и не мешали следствию. Когда на кону многомиллионные субсидии, люди и не на такое идут! – в подтверждение своего возмущения Либерман дергает пуговку на воротнике. – Но как они прилепили к делу наркотики?"
"– Подбросили, вот как, – выруливая на адлерскую трассу, отвечаю я.
– Конечно! Им просто никто не занимался, вот и все. Злата Леонидовна не могла помочь по понятным причинам – беременность, муж, который регулярно ее бил и… Потом развод и…
– Что вы сказали? – переспрашиваю севшим голосом. Глаза мгновенно застилает вязкая темнота. Почему я об этом не знаю? И она… Почему не рассказывала? «Потому что ты никто для нее, Гончаров. Пустое место», – тотчас приходит в голову ответ.
– Я нашел в одном из протоколов ее показания. Леонида посадили, когда Злата Леонидовна родила мальчика. Следствие вели почти год, все это время Белоцерковский находился в СИЗО. Я обнаружил объяснительную Златы о причинах ее отсутствия на заседании в качестве свидетеля – обращение в травмпункт. Я запомнил диагноз. В нем описание повреждений, характерных для домашнего насилия, – деловито-сдержанно добавляет Либерман.
– Господи, – хрипло выдыхаю я. – Я виноват во всем…
– Аккуратно, Ник! Давай я поведу, – встряхивает меня Роберт.
– Я не знал, что этот урод поднимал на нее руку. Мирон не производил впечатление насильника. Я не знал… Черт, Роб, почему же она не написала?
– Подтверждаю слова Роберта, – спешит меня успокоить Моисей. – Вадим много раз указывал вас, как сообщника. Решение бежать в Америку было отчасти правильным. Кто знает, чем бы все закончилось для вас, Никита Федорович? Вас тоже могли посадить.
– Спасибо вам, Моисей Лазаревич. Вы правы, уже ничего не исправить. Попробую помочь ее папе. А потом и с Мироном разберусь.