До самого дома не выпускал из объятий, прижимал к себе, слушая тихие всхлипы и чувствуя, как намокает от слез моя рубашка. Черт бы тебя побрал, ведьма. Весь мозг мне чайной ложечкой выжрала, думать ни о чем, кроме нее не мог. Все время перед глазами стояла. Ни одну бабу не ревновал, а ее… одна лишь мысль о том, что кто-то мог бы с ней…Порву, вырву член и намотаю на яйца, только моей будет. Стонать, царапаться и биться подо мной в агонии, только я буду наслаждаться ее криками.
— Я не останусь здесь, — всхлипнула, продолжая упрямиться, когда все также на руках, я внес ее в дом, и это показалось таким правильным, я даже ненавидеть его перестал, потому что она была в нем.
Не останется, как же, как будто у тебя выбор есть. Как же хотелось отнести ее в свою спальню, опустить на кровать, сорвать ненужную одежду и сделать своей. Ласкать, чтобы срывала голос, чтобы рыдала от удовольствия и просила еще, а она бы просила. Но я знал — еще рано и на сегодня ей хватило потрясений, а потому с трудом подавив желание, отнес сладкий комочек в комнату, которая принадлежала ей и все еще хранила неповторимый запах.
— Останешься, — произнес твердо, пожалуй, даже слишком резко.
— Зачем ты это делаешь? — на ее глаза снова наворачивались слезы."
"Что я мог ей ответить, когда сам себя не понимал, не понимал своих чувств к этой девочке, именно девочке, потому что мне, сука, тридцать восемь, а она… она вчера пешком под стол ходила.
Знал, чего хочу, и глупо было отрицать, а хотел я ее всю себе и плевать, как это выглядит со стороны. Ее маменьке это наверняка не понравится, а отец обязательно попытается набить мне морду, но ничего это не изменит.
— Послушай…
—Чего ты хочешь от меня, я не буду с тобой спать, слышишь, не буду еще одной девочкой на одну ночь. Отвези меня обратно или я уйду отсюда пешком, ясно тебе, я не останусь в твоем доме и…
— Нашем, — поправил, — нашем доме, Рита.