Наушников нет, но если сделать потише…
Держи друзей близко, а врагов еще ближе,
мы останемся бесполезными, даже, если выживем…
и даже, если всё хорошо, вижу только п*здец,
и сам рисую ссадины на сердце1.
Нет, к черту все… Слишком много всего будит в нем это всё. Слишком пугает осознание того, что под тысячей слоев прячется. Лучше двигаться постепенно, не торопясь. Чтобы успевать пережевывать все, что откроется, а откроется, совершенно точно, немало. А пока спать. Прижать к себе ее голое тело, закрыть глаза и попытаться уснуть… Самохин отложил телефон, в последний раз провел осторожно пальцами по ее лицу и, прижавшись к Маше всем телом, закрыл глаза.
А утром… проснулся от Машкиных трепыханий. Медленно поднял веки и едва не рассмеялся.
— Доброе утро, — прохрипел, удобнее устраиваясь на подушке.
— Доброе, — прошептала Маша, натягивая простыню едва не на голову. Он в жизни не видел, чтобы кто-то так мучительно-остро стеснялся. Было похоже, что Машкин румянец достиг даже кончиков пальцев, которые трогательно выглядывали из-под простыни.
— Маш…
— Дмитрий Николаевич, я не знаю, как такое произошло, вы меня извините, пожалуйста, я…
— Жалеешь? — напрягся Дима.
— Разве что о том, что вы меня видели в таком состоянии… Ох…
— Плохо? — вскочил Самохин.
Маша кивнула головой и, отбросив простыню, уже без всякого стеснения помчалась к ванной, где её долго рвало.
Дима включил воду в кране:
— Становись под душ, может, полегчает, а я пойду, поищу, чем тебя покормить… Домработница должна была что-то оставить…
У Маши не было сил на споры.
— Эй, ты как, солнышко? Я полотенце принес…
Вот, и что ей делать? Стыдиться, похоже, бессмысленно… Ну, если все картинки в ее голове — реальны.
— Я… у нас что-то было, да?
Самохин развернул перед девушкой полотенце и, дождавшись, пока Маша ступит в него, сомкнул руки у нее на спине и прижался губами к виску:
— Совсем немного…
— Я… извини меня. Похоже, я здорово облажалась…
— Тсс… Глупости какие говоришь. Лично мне все понравилось.