— Но…
Я еле сдерживаю себя от того, чтобы не отшвырнуть её к стене и ворваться в палату. Даже сквозь закрытую дверь слышны крики моей жены. Собственная беспомощность выворачивает нутро наизнанку. Я могу перебить здесь каждого, но это не поможет облегчить её страдания.
— Мэддокс тебе всё объяснит, — бросаю перед тем, как толкнуть дверь.
Тина. Моя жена, которую я не видел четыре месяца и шестнадцать дней стонет на кушетке, пока свора в зелёном уговаривает её дышать и тужиться.
Она выглядит измученной и прекрасной одновременно.
Фраза «Я здесь, с тобой», моя секундная слабость, вязнет в уголках рта, и я запихиваю её в хранилище того, что скажу Тине в нашу следующую встречу. А скопилось там много.
Проталкиваюсь к кушетке и протягиваю ей руку. Хочу разделить с ней эту боль. Хочу разделить с этой женщиной каждый вдох. И я разделю. Просто ещё немного подождать.
Тина смотрит на меня, но не видит. Она в агонии.
Первый крик моего сына ударяет молнией прямиком в сердце. Я зажимаю кулаки, собирая всю свою волю, чтобы не забрать маленькое дёргающееся тело из рук чужаков и не выставить их из палаты.
Когда чужие руки передают мне моего сына, всё, что я могу — это глотать воздух и надеяться, что никто не услышит предательски громкого стука моего сердца. Я больше не могу контролировать себя. Не могу говорить и двигаться. Этот запах и крохотное прекрасное лицо — больше, чем я способен вынести.
— Уже решили, как назовёте сына, миссис Мерфи? — голос медсестры разбивает первые секунды моего отцовства.
В горле стоит огненный ком, когда я перевожу глаза на счастливо улыбающуюся Тину. Какое имя она выбрала? До моей предполагаемой гибели мы не успели это обсудить.
— Расти. Расти Мерфи.
Мир расплывается перед глазами, и я задыхаюсь. Кувалда чувств обжигает хлёсткими ударами глаза, горло и грудь. И сквозь звон бьющихся ледяных стен из коридоров прошлого летит звонкий голос брата:
— У меня есть волшебная монета, Алекс.