Я летела в любой день на поезде-автобусах к нему, чтобы привезти разрешенные лекарства, которые практически никогда не передавали…
Однажды за время Ваниной пятинедельной пневмонии я думала… что в один момент просто не выдержу, рухну, где стояла, и умру от нервного перенапряжения. Я не могла спать, есть, нормально работать. Я вздрагивала, если звонил мобильный, хлопала дверь, включалась музыка. Пока не диагностировали прямую угрозу жизни, ему не давали даже гребаного пенициллина. Одной таблетки парацетамола в сутки для здорового мужика, по мнению местных врачей, было вполне достаточно.
В это время он мне не звонил, чтобы не пугать. Потом все же набрал, его об этом родители попросили, так как всерьез начали переживать за мое состояние. Наигранно бодрым голосом убеждал, что идет на поправку. А сам кашлял так, что я истерично всхлипывала и рыдала, обливаясь крупными едкими слезами. Казалось, он легкие выплевывает по кусочкам, еще немного - и нечем ему там дышать будет. Ничего под ребрами не останется…
Я молила небо отдать его болезнь мне.
И его молитвы звучали громче, их услышали."
"Когда чувствовал себя хорошо, он, напротив, частенько звонил мне, и во время недолгих телефонных разговоров в основном молчал, внимательно слушая. О себе едва ли полслова. Хорошего особо сообщить нечего, а плохое в его жизни было не для меня, только для него одного. В крайнем случае, если невмоготу, то для родителей. А мне всегда: «Юль, привет! Ну, рассказывай, моя хорошая, что новенького.
Как обычно НЕ в порядке. Как там вообще можно быть в порядке.
И я рассказывала. Иногда абсурдно подробно, иногда перепрыгивая с темы на тему, запутывая его. Но мне тоже хотелось поговорить, посмеяться, поделиться смешными случаями или саркастичными замечаниями по отношению к окружающим людям. Иной раз мы могли час и больше болтать без остановки.