— Я стал мешать им с Рафаэлем после того, как вытащил компанию из банкротства и отказался подарить брату на блюдечке с голубой каемочкой. — Эл пытается казаться безразличным, даже улыбается, но я чувствую, что он кровоточит, словно свежий порез.
— И они решили, что меня нужно взять под контроль.
— С моей помощью? — не понимаю я.
— Кира, ради бога, с самого начала было ясно, что я запал на тебя, как голодный волк.
— Вот теперь он улыбается по-настоящему, и ерошит волосы, как будто пытается скрыть смущение, хотя это же Габриэль Крюгер, и он не будет краснеть даже если придется бегать голым по центральной площади.
Я невольно смотрю на его темные волосы, смуглую кожу и вспоминаю, как Рафаэль несколько раз говорил, что брат среди них «белая ворона», потому что единственный, кто не такой белокожий и светлоглазый как остальные Крюгеры.
— Понятия не имею, на что она рассчитывала, — продолжает Эл. — Возможно, как-то оспорить завещание отца, но это все равно бессмыслица, потому что даже если бы я не был ее сыном, это все равно ничего бы не меняло: бизнес в моих руках целиком и полностью, я обезопасил себя со всех сторон. Но я оказался ее сыном. И поэтому она сделала еще один тест, в другой клинике. Так хотела, чтобы я был подкидышем. Был бы повод с чистой совестью свалить все грехи на мою дурную наследственность.
Он еще не закончил, а я уже несусь к нему со всех ног: обнимаю так крепко, что выкручивает плечевые суставы.
Габриэль обнимает меня, тянет к себе, словно цепляется за соломинку в шторм.
"Дрожит. Дрожь — это единственная слабость, которую он может себе позволить. Я успокаивающе глажу его по спине, и мышцы понемногу расслабляются. Мы медленно, как последние листья октября, опадаем на пол, обнимая друг друга болезненно крепко.
— Она хотела, чтобы я был подкидышем, — бормочет Габриэль. — Чтобы я больше не пачкал фамилию своими дерьмовыми поступками. Но, наверное, ей просто хотелось знать, что такое чудище не могло выйти из ее живота.