Он проиграл всё свое состояние, и у него не нашлось денег даже для того, чтобы заплатить врачу, когда он заболел холерой. Я вернулась в дом отца как побитая собака. Что я могу дать своим детям?
— Поддержку? Любовь? — подсказала я.
Она грустно улыбнулась:
— Какая же ты еще глупышка, Лора! Любовь в нашем мире ничего не стоит. Разве ты еще не поняла? Мне становится страшно при мысли о том, за кого может выйти замуж моя дочь. За мельника? За кузнеца? Спать на набитом сеном матрасе. Есть грубый хлеб с отрубями. Стирать белье своими руками.
Труди замолчала, когда раздался стук в дверь.
— Войдите! — крикнула я.
Дверь распахнулась. На пороге стоял хозяин гостиницы.
— Простите, сударыни, что вынужден вас потревожить, но дело в том…, — он замялся, и на губах его появилась виноватая улыбка. — Дело в том, что его светлость герцог Клермон пожелал занять весь третий этаж.
Это было еще одно унижение, которое мы вынуждены были стерпеть. И оно оказалось той последней каплей, что могла вынести Гертруда. Сестра закрыла лицо руками и зарыдала. Но даже это не смягчило сердце месье Дижо.
— Я вынужден настаивать, мадемуазель, — теперь он обращался уже ко мне, — чтобы вы начали собирать вещи прямо сейчас.
Я сжала кулаки. Я уже ненавидела герцога Клермона!
Глава 18
Номер, в который мы переселились, был довольно скромным и состоял из двух маленьких комнат. И если я сама была этому даже рада (он будет обходиться нам куда дешевле, чем прежний), то Гертруда из-за этого сильно переживала. Она долго не могла заснуть. Я слышала, как скрипела ее кровать, когда сестра ворочалась с боку на бок.
Поэтому когда мы утром проснулись, Труди еще спала, и я не стала ее будить. Мы не стали даже завтракать в гостинице (я была еще слишком зла на месье Дижо, хотя и понимала, что отказать герцогу он не мог). Зато полакомились вкусными пончиками у палатки сладостей на Ратушной площади. А потом отправились в обувной ряд.
У меня самой были зимние сапожки, зато не было прочных ботинок, которые можно было бы носить по осенней грязи.