И я был бы рад выдохнуть с облегчением, если бы не вмятина в груди Марины.
У нее пробиты легкие, и она перестала приходить в себя на полпути в больницу.
Пока я готовлюсь к операции, делают все необходимые процедуры: самый минимум, потому что Марина держится в этом мире всего одной рукой. Я бы сказал — мизинцем.
Она гаснет быстрее, чем я успеваю что-то сделать. Хватаюсь за ниточки ее жизни, но они лопаются, словно пересушенные соломинки. Одна, вторая, третья — Марина ускользает из моих рук, как солнечный зайчик. Я знаю, что должен ее спасти.
— Остановка сердца! — говорит анестезиолог.
Мы пытаемся запустить маленькое сердечко, каждый раз увеличивая разряд. Но она просто лежит на столе, как мотылек, которого сунули в молотилку: сломанная и беспомощная.
— Наиль, все… — Маша берет меня за руку, пытается остановить, но я не могу.
Просто не могу.
Еще разряд. Мозг понимает, что это уже бессмысленно, но руки делают, потому что сердце верит.
— Все, все…
Медсестра мягко, но настойчиво, разжимает мои пальцы.
Я смотрю на пятна крови на скользком силиконе перчаток и мечтаю о том, чтобы вернуть время вспять и попробовать начать как-то иначе. Липкое противное чувство немощности заползает за шиворот и проникает в позвоночник, отравляя одним махом всего сразу.
Я мог ее спасти, если бы сделал что-то по-другому. Не знаю, что — сейчас перед глазами мелькают лишь обрывки воспоминаний, событий, сделанных минуту назад.
Экстренная операция — это всегда лотерея. И зачастую жизнь или смерть зависит от решения, которое принял хирург. Я всегда убеждаю себя, что выбираю самый оптимальный вариант: не самый правильный, а тот, который позволит подцепить пациента на крючок и зафиксировать его жизнь, чтобы потом медленно и без спешки сшивать его внутренние органы, вытаскивать обломки костей.
— У нее травма позвоночника, не совместимая с жизнью, — вкрадчиво говорит медсестра.
"Я сглатываю страх. Противен сам себе, потому что не могу посмотреть в лицо девочки, чью жизнь судьба вверила мне в руки. Потому что за моей спиной спит и уже никогда не проснется девочка, которой я хотел читать «Хоббита», которую я хотел повести на первый звонок, которую уже никогда не дождется кот с кисточками на ушах по кличке Фей.
Мужчины не плачут и в моих глазах сухо, как в пустыне.
Но я кричу внутри себя.