Спотыкаюсь на пороге, потому что взгляд тут же цепляется за огромную кровать, застеленную белоснежными простынями. Он легонько подталкивает меня сзади, вынуждая пройти вперед.
Внизу живота тугой узел скручивается, не то от страха, не то от предвкушения. Пусть это не Неманов, но я все равно на него реагирую, как на мужчину. Без эмоций, без любви, чистая физиология. Удивлена этой реакцией, обескуражена. Мне казалось, что никогда в жизни не позволю к себе прикоснуться другому.
— Не бойся. Я тебя не съем, — произносит тихо, подступая ко мне сзади, и в голосе проявляется та самая хрипотца, от которой истома по спине вниз спускается.
— Я знаю, — шепчу, чуть дыша.
Ведет кончиками пальцев по руке от запястья вверх, а следом идет волна мурашек.
Подцепив лямку платья, тянет ее с плеча, и нежная ткань легко скользит по коже, вызывая приятную дрожь. Вторая лямка отправляется следом, и все платье медленно, будто нехотя скользит по телу вниз, падая к мои ногам.
Я чувствую себя на удивление комфортно. Думала от стыда помру, но этого не произошло.
Увлек за собой на постель, целуя так, что лишние мысли из головы улетучились. Я больше не хотела держаться за прошлое.
Освобождаемся от остатков одежды, и Мартынов сверху наваливается.
Он был сдержан, на удивление покладист. Не давил, делал так, как мне нравилось. И в какой-то мне показалось, что изучает меня, как подопытный образец. Специально отдает инициативу в мои руки, чтобы понять, на что способна, какие предпочтения, а мне и показать то особо нечего, все как обычно.
— Ну, не фонтан, скажем так, — лежит, одной рукой виноград из блюда на тумбочке лениво цепляет, вторую за голову заложил и на меня посматривает.
Мне так обидно становится, потому что снова Ромку вспоминаю с его жестоким «со скуки помереть можно». Слезы сами за глаз ручьем льются, пытаюсь их спрятать, отворачиваюсь на бок, утыкаясь в подушку, но Мартынов замечает.
— Ты чего ревешь-то? — усмехается, притягивая к себе и целуя в макушку, — Это дело техники.