Я ломала голову над тем, как выкрутиться из сложившейся ситуации, а еще иногда позволяла себе издалека взглянуть на Керуша. И чем больше я на него поглядывала, тем больше он мне нравился: симпатичный, обаятельный, со всеми вежливый. Ага, со всеми, кроме меня. А улыбка у него – будто солнышко весеннее выглянуло, будто улыбается одновременно всем лицом: и глаза ярче становятся, и губы такие, что аж целовать хочется. Да что там, кажется, что и со спины можно понять, когда он улыбается: даже по затылку видно.
Граар в ответ на мои грустные вздохи только фыркал:
– Ты же кошка, – вещал он важно, вылизывая себя в непотребном месте.
– У людей так не бывает, – вздохнула я.
– А у драконов? – подумав, спросил граар, удивленно уставившись на меня.
– А черт их знает, этих драконов, – буркнула я, высыпая осколки леденцов ему в миску.
От расстройства я сегодня запорола несколько заготовок, вместо симпатичного рисунка получилась ерунда совершеннейшая, да еще прошлепала время, пока можно было догреть и попытаться хоть как-то исправить.
На следующий день, подготавливая новую порцию золотистой сахарной ваты, я тяжело вздохнула и с удивлением заметила, что рядом кто-то вздохнул так же, будто эхо. Даже трижды. Обведя взглядом девушек, с удивлением подметила, что не одна я тут несчастно влюбленная.
Марион сидела перед духовкой, в которой готовилась очередная порция коржей для пирожных, и тяжело вздыхала, косясь на таймер.
Рядом со мной, несчастно вздыхая, нарезала на кусочки местные фрукты для начинки Эмма. Тихая незаметная девушка, безотказная и безропотная. Иногда она ненароком бросала через плечо взгляды в сторону господина Дарбера.