Призрак в кривом зеркале

На тарелке лежал не пирог, а муляж – увядший, съежившийся, и во взгляде Эльвиры мелькнуло слабое удивление: о чем она думала, когда несла свое подношение Татьяне? Кто согласился бы взять эти объедки? Даже «драная кошка» отказалась от них…

Она увидела себя со стороны: красивая белокурая женщина, похоронившая мужа, оставшаяся с четырьмя детьми, которых она родила не столько потому, что дети приносили ей счастье, сколько потому, что это оказалось неожиданно легко… Роза как-то бросила в упрек, что она рожает как кошка, – это было почти правдой, и оттого Эльвира разозлилась, стала доказывать, что роды давались ей тяжело, завелась и в очередной раз поскандалила с сестрой.

Это было неумно. Выяснять отношения с Розой было то же самое, что скандалить с непослушным ребенком. К тому же Эльвира всегда могла подчинить ее своей воле, и этим все их споры и заканчивались: поначалу Роза сопротивлялась, могла и захныкать, но после сдавалась, полностью признав правоту Эльвиры. Иногда Эльвира думала, что сестра не способна принять никакое самостоятельное решение и мужчин выбирает неправильных именно затем, чтобы не связывать себя браком и до конца жизни полагаться на сестру, верность решений которой уже проверена временем.

Белокурая женщина с детьми и взбалмошной сестрой… Она уже начинает стареть, а время идет, утекает, сквозняк уносит его с собой и хоронит под белым саваном. Она стоит одна: белая маленькая фигурка в большом доме, где не слышно детей – они уже уснули, и не видно взрослых – они прячутся за дверьми.

Дети будут расти, превратятся во взрослых, и голоса их умолкнут, когда они разъедутся один за другим… А она останется одна – без детей, без мужчины, с легковесной сестрой, живущей так, словно она пятый ребенок на Эльвириных руках. Старость превратит ее лицо в кусок сморщенного пирога, и у нее не будет даже защиты от зеркала, хотя зеркало можно закрыть, но чем закрыть лицо, которое хуже, чем отражение? Лицо, повторяющее твои черты?

Эльвира молча отошла от двери соседки, поднялась по лестнице наверх, проверила спящих детей, оставив ненужный пирог на холодном подоконнике.

Взглянула на часы – половина одиннадцатого. За прошедшие полчаса она словно прожила полтора десятка лет своей жизни, и в голову ей со всей очевидной беспощадностью пришла мысль о том, что она упустила время, драгоценное время, пока играла с Розой в благородство и не говорила ни слова об Антоше Соколове. «Больше года. Больше года. Больше года».