В следующую секунду он встречается со мной взглядом… и, конечно же, рычит. Глухо, глубоко, с таким же энтузиазмом, с каким рычал бы медведь, если бы его разбудили в феврале.
Мышцы вздуваются, тело напрягается, он дёргается, пытаясь порвать удерживающие его ремни. Разумеется, ремни не выдерживают.
Я делаю шаг назад, наблюдая за зрелищем с искренним интересом, и лениво бросаю через плечо Зеле:
— А вот и наша сковородка пришла в движение.
— Гребаный…! — надрывается Воитель.
Я даже не двигаюсь. Просто поднимаю палец… и тыкаю его в лоб.
Феанор оседает обратно на койку, как будто его выключили рубильником. Моргает, пытается пошевелиться… но ничего не выходит.
— Что… что ты сделал⁈ — рычит он, голос дрожит, но не от страха — от бессильной ярости.
Я спокойно смотрю на альва, не спеша отвечать:
— Парализовал твоё тело. Ты, конечно, крепкий орешек, умеешь защищаться от ментальных атак… но прямо сейчас ты не в форме. Долгий анабиоз ослабил тебя. У тебя и сил-то почти нет.
Феанор сжимает зубы, мышцы на скулах ходят ходуном.
Наклоняюсь ближе, неторопливо продолжаю:
— Лорд, буду краток. Я могу вернуть тебе контроль над телом. Могу даже зарядить тебя энергией. Но есть ли в этом смысл?
Воитель тяжело дышит, хмурится, видимо, прикидывает, насколько быстро я успею его снова вырубить, если он пойдёт вразнос.
— Чего ты хочешь от меня, менталист?
Я пожимаю плечами:
— На нас движутся монахи. Северная обитель. Твои старые знакомые, которые, напомню, держали тебя в плену.
Медленно делаю жест рукой, показывая на спящих пациентов, зафиксированных на походных койках:
— Вокруг тебя — дети и старики. Альвы. Твой народ. Те, кого ты, по своим же законам, обязан защищать.
Делаю паузу, давая ему время переварить сказанное.
— Теперь к тебе вопрос, Воитель: ты будешь со мной собачиться… или пойдёшь бить големов?
Феанор молчит. Смотрит на меня, потом на альвов, своих родичей. В глазах читается борьба — принципы, гордость, желание снова встать во главе, вернуть себе корону.
Горло его сдавливает напряжённый вдох, взгляд медленно смещается к потолку. Грудь вздымается, пальцы слегка подрагивают, но не от страха — тело помнит недавнюю беспомощность, разум цепляется за последние остатки упрямства. Он прокручивает возможные исходы.
Потом он хрипло выдыхает, с трудом сжимая кулаки:
— Верни мне моё тело, человек.
Я ухмыляюсь. Вижу, как внутри него щёлкает переключатель.