Сердце стучит чуть быстрее, и я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться.
Смотрю на Самира с легким любопытством, отмечая, как свет от люстры отражается в его глазах:
— Вы правда заинтересованы в образовании сирот, или это просто удачное вложение для налоговых льгот? — мой вопрос звучит резче, чем я намеревалась, и я чувствую, как щеки слегка горят от смущения. Боже, Рания, неужели ты разучилась общаться с людьми?
Он негромко смеется, его глаза теплеют, морщинки вокруг них становятся глубже, делая его лицо еще более живым и привлекательным:
— Прямолинейно и честно.
В его словах слышится боль, настолько знакомая и созвучная моей собственной, что сердце болезненно сжимается.
— Вы… — начинаю я, но не нахожу правильных слов. Как спросить о чужой боли, не бередя раны?
Он понимает мой невысказанный вопрос. Его пальцы слегка сжимают ножку бокала:
— Моя жена умерла десять лет назад, — говорит он тихо, почти шепотом, так что мне приходится наклониться ближе, чтобы расслышать его слова среди гула голосов и звуков музыки.
Его глаза затуманиваются на мгновение, взгляд обращается внутрь, в прошлое. Кадык дергается, когда он сглатывает.
— Мне очень жаль, — отвечаю искренне, инстинктивно касаясь его рукава. Ткань его пиджака под моими пальцами мягкая и дорогая. — Это ужасно терять близких.
Я не говорю банальностей вроде ""время лечит"" или ""они бы хотели, чтобы вы были счастливы"". Я знаю, как пусто звучат эти слова для тех, кто действительно потерял часть души.
— Да, — он кивает, и его взгляд возвращается в настоящее, фокусируется на мне. Он мягко накрывает мою руку своей и легонько сжимает в знак благодарности за понимание. Его прикосновение вызывает легкое покалывание, распространяющееся от пальцев до запястья.