Помолчав, спросил:
– Тебе нравится твоя… работа?
Она снова задиристо посмотрела на него:
– Работа как работа. Не хуже других.
Он вдруг расхохотался. Ирина обиженно спросила:
– Ты чего?
– Какая ты… забияка.
Она фыркнула, потом тоже рассмеялась:
– Я всегда такой была. В школе вечно с синяками ходила… А ты?
– Что – я?
– Ты – забияка?
Он задумался.
– Пожалуй.
Он даже залюбовался теперь девушкой. Она была совсем другая, живая, что ли. Сидела, поджав ноги, на кушетке и хохотала сама над собой, как девчонка.
– Иди сюда, – вдруг позвал Варяг.
Она, продолжая улыбаться, встала с дивана и, смешно прихрамывая на своих длинных ногах, подошла к нему. Снова фыркнула, пояснив:
– Отсидела ногу.
– Какую? – заинтересовался он.
– Левую.
– Ну, давай сюда свою бедную ногу, сейчас мы ее приведем в порядок.
Он осторожно снял с нее чулки с кружевами наверху и прикоснулся пальцами к шелковистой коже ноги.
– Здесь чувствуешь? – напустив на себя строгость врача, спрашивал он. – А здесь?
– Чувствую… – отзывалась она, и голос ее становился все тише.
"Он слышал, как сбивается ее дыхание, его руки двигались все смелее. Одним движением девушка скинула платье, и он увидел, что под ним на ней надеты только черные узкие трусики. Глядя на ее вздрагивающий плоский живот, торчащие вверх тугие груди с затвердевшими горошинами сосков, Варяг почувствовал, как долго сдерживаемое желание заставляет его тело напрягаться. Почти грубо схватив ее за волосы, он притянул девушку к себе и припал губами к ее горячему рту.
ГЛАВА 7
Медведь внимательно слушал Ангела. Первая часть операции прошла именно так, как они задумывали. Медведь сосредоточенно рассматривал фотографию Варяга и не узнавал его. Это был совершенно другой человек.
– У него остались на лице шрамы?
– Честно говоря, я этого не заметил, – отвечал Ангел. – Доктор сказал, что останется один под подбородком, но он практически не будет виден.
– Это хорошо. Особые приметы ему совершенно не нужны. Наколки вывели?
– Все перстни на его пальцах вывели.
Медведь улыбнулся. Ему определенно этот парень нравился все больше. Если он и посмел ослушаться, то только потому, что не хотел нарушать воровской кодекс, который был для него превыше любой молитвы.