Зазвонил телефон в гостиной. Бросив извинительное «минуточку», Ирина Давыдовна упорхнула в комнату.
Ситуация неловкая: вроде одет, можно уходить, да неудобно, не простился. Я вертел в руках перчатки.
И тут, словно призрак, появившийся из вороха одежды на вешалке, возникла передо мной древняя старушка с всклокоченными седыми волосами, и заговорила быстро шёпотом:
— Стыд, стыд какой! Сына моего позорит, имя наше пачкает… Стыд… Его пол-Москвы знает. Память бы о нем пожалела… Мальчишка совсем…
Не успел я и слова вымолвить, как старушка зашаркала прочь, подняв скрюченные руки над головой, как бы защищаясь от удара.
Я обернулся. Ирина Давыдовна не успела переменить гримасу: её красивое лицо исказила злость. Но она быстро справилась с еобой, и я был препровождён к дверям с улыбкой. Надо отметить-весьма натянутой…
Как было прекрасно на улице! Ветер стих. С белого, подсвеченного голубым неоном неба сыпал и сыпал чистый снег, искрился на мостовой, скрипел под ногами. Уютная, красивая Москва, какой я её полюбил за эту вечернюю зимнюю торопливость машин и пешеходов, за усталость дня и предвещение отдыха в своей бетонно-паркетной берлоге.
Я ехал в прокуратуру, на душе было тепло оттого, что дома меня ждёт отец."
"Я не стал раздеваться внизу, в гардеробе, а поднялся сразу к себе.
Последние дела на сегодня — звонок к Наде и письмо Залесского к Палий.
У Нади — хронически занято. Я вынул из конверта листок.
«Милая Ириша! Слышишь, как ласково звучат эти два слова? Я прихожу на море, в то самое место, где мы встретились впервые, и называю твоё имя — милая Ириша.
В какой-то момент я понял, что обязательно к тебе примчусь, потому что моё чувство настоящее. Я не сомневаюсь в этом, прошу не сомневаться и тебя. Через судьбу не перепрыгнешь.
Одного не могу себе простить: я не сумел задержать тебя в Одессе ещё хоть на один денёчек, на самый маленький, но для нас он был бы самым большим и значительным на всем белом свете.
Милая Ириша! Я не могу представить себе иной любви.
И если уж выкладываю самого себя, раскрываюсь, как ромашка, весь до конца, верь, это оно, самое главное, которое может больше никогда не прийти…»
Темпераментно. Но пошло.