И еще Сосновский прекрасно понимал, что в сопровождающие ему дали не абы кого, не первых попавшихся членов диверсионной группы. Для операции на перегоне вообще собирали людей подготовленных и надежных. А уж тем более – сопровождать в Китай эмиссара подпольной антисоветской организации, на которую руководство Русского общевоинского союза делало серьезные ставки. Значит, послали тех, кто может гарантировать его переход, кто в состоянии обеспечить прибытие эмиссара, его защиту и безопасность.
– Макар, а как там, в Харбине, живется? – забросил удочку для разговора Сосновский.
– А как там, в Москве, живется? – недовольно отозвался Казанков и воткнул в бревно топор.
– В Москве все же русские живут.
– Русские, – повторил Казанков со странной ухмылкой. – Харбин тоже русский, и там русские живут, правда, официально он теперь китайский город. До 17-го года там тысяч сорок русского населения было, а в начале 20-х, когда там господа офицеры собрались, больше ста тысяч было. Там все русское было. В Москве такого русского не было, как в Харбине.
– Почему же? – показно удивился Сосновский.
– Да потому, что большевики искоренили все исконно русское! Я не большой почитатель религии, я реалист и не верю в сказки про загробное будущее и всеобщую любовь. Я верю, что только сила может переломить силу. Но большевики взрывают и грабят храмы, а в одном только Харбине двадцать с лишним православных церквей!
– Эх, – вздохнул Михаил. – Количеством ли церквей русскость измерять?
– А почему нет? – неожиданно подал голос Перегудов, помешивающий похлебку в котелке.
Сосновский хотел возразить. У него было что ответить на эти выпады, но он промолчал. Его роль члена антисоветской организации требовала придерживаться примерно такого же мнения. Ну, может, чуть отличающегося, потому что он в любом случае имел больше понятия о жизни в Советском Союзе, нежели люди, живущие за границей. С яростью кинуться обличать советский строй он тоже не должен.
Разговор затянулся до полуночи.